Время ангелов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но я хочу на ней жениться, кто мне может помешать?

— Гастон, вы же понимаете, по состоянию здоровья вы… Ой! Прекратите! Что он делает, господи помилуй!

Ваза Галле[2], стоявшая на камине, летела прямиком в голову одного из Бородачей. Какая жалость, что во время войны завод разрушат и прекратят выпускать прозрачные розовые с листиками плюща вазы — господин Галле, добившийся успеха своим горбом, еще до трагических событий успеет унести секрет в могилу, где будет держать его, крепко прижав к сердцу — разоренное кладбище превратится в место сражения, и обнажатся белые как мел внутренности земли. Бородачи почти не спали, Гастон, сидя на кровати, грыз кулаки. А если Гастон примется крушить furniture? Сдать его в сумасшедший дом? Невозможно, черт возьми! Принимал ли Гастон позавчера за обедом таблетки? К нему подвинули корзиночку с пузырьками, но он послал всех к черту и сказал, что больше не собирается пить лекарства.

— Я превосходно себя чувствую. Я хочу жениться.

— Неужели, Гастон? Как интересно! и на ком же, скажите, пожалуйста?

Годфруа, макая белый хлеб в кофе с молоком, как мамаша Мак-Миш[3], косился на другого Бородача.

Гастон крикнул, что с него довольно их переглядываний и что теперь, наконец, дверь рядом с кроватью, через которую они постоянно за ним подглядывают, заперта на ключ.

— Неужели, Гастон? И как же вы ее заперли? Ключ надежно спрятан.

— Ну, я… неважно. Важно одно: я женюсь.

— На ком же, Гастон? На ком вы хотите жениться? на бедной Валери? Она вас ждет уже давно.

Валери! Огромные ступни, кожа вокруг глаз темная, а если присмотреться — в мелких коричневых точках, и кто-то хочет, чтобы я на ней женился, упаси боже!

— Нет. Я женюсь на девушке, с которой познакомился вчера вечером. В конце концов, я ей обещал и не понимаю, как могу взять свое слово обратно. Я же Будивилль.

— О! Вы — Будивилль? Судя по тому, как вы себя ведете…

— Годфруа, честь нашей матери…

— Что тут, по-вашему, затрагивает честь нашей матери?

Имена детей должны начинаться на одну букву, — тявкнул голос из прошлого, — вы забыли, каких вы кровей, мой дорогой? Послушайте, вот, например, дочери египетского царя…

— Но если вы, как мне показалось, предполагаете, что Гастон может быть не Будивиллем, значит…

— Пустой спор! Учтите, Гюстав, я никогда не говорил ничего предосудительного о нашей матери.

— Да, но если вы предполагаете…

— Я себе такого не позволил бы…

Они горячились, их лица почти на треть окрасились в опасный пунцовый цвет. Больше эмоций, советовал между тем доктор, давление слишком высокое, никаких гор. Мы? И горы? Хлористый кальций, если все-таки когда-нибудь решитесь! И вот однажды принц Гонто-Бирон проездом из Эвиана после нескольких бессонных ночей за игорным столом высадился со своей яхты на приватном причале Поссесьон и за обедом, между грушей и сыром, выразил желание совершить ознакомительную прогулку в горы. Прогулка заняла весь день, Бородачи и Гонтран взяли коляску и ехали вдоль гор по долине. На лесопилках возвышались башни из досок, сложенных вперекрест, как руки в игре в жгуты, вдруг туча закрыла солнце, наступила ночь, пахнущая сыростью и мхами. А уж какие только ароматы не источала низкая трава, веками растущая между каменными глыбами, забытыми здесь со времен сотворения мира. Бородачи страдали молча, лица на треть закрыты от солнечных лучей откидным верхом коляски. Принц вернулся в Эвиан красный как омар, тетя Урсула долго стояла у окна, провожая его яхту взглядом. Мало-помалу острая обида — замуж не взяли — притуплялась, таяла, предсказывая близкую смерть. Но, черт возьми, как ей-то сообщим? Что братец решил жениться на укротительнице львов? Она лишит нас наследства. Заладил безумец: красавица, красавица. Если женщина красивая — это что, повод жениться на ней? Досадно, имя наше исчезнет, род угаснет, как изящно выражаются французы, тетя Урсула тоже ведь не нашла себе мужа. Молчаливые чопорные родители — всегда, даже в самую сильную жару, в черном платье с настоящим кружевом и воротниками из китового уса — возили ее на воды. Напрасно. Все эти благородные Нивернэ, Пуатевен, Оверна были католиками. Они возвращались в пахнущий суслом дом, сбор винограда заканчивался, урожай, поместье, виноградники — вечные, как рай, но, господи боже, друг мой, наша Урсула! Ей же скоро тридцать. Господи боже, друг мой, а этот эльзасец, навещавший нас недавно? Но, черт, побери, он продает сельскохозяйственные машины! Да, понятно, но…

Они, вздыхая, написали родителям эльзасца, тоже уже не слишком молодого человека с золотым лорнетом. То ли письмо потерялось, то ли ничего не разобрал его отец, аптекарь, живший в квартире с окнами во двор, с турецким туалетом на лестнице, с неповоротливой и огромной, как кит, ванной в кухне, с коврами вместо занавесок из-за того, что соседские окна слишком близко — единственный солнечный луч среди лета в пять вечера, говорила она с улыбкой, немного запыхавшись, кутая плечи в шерстяную шаль, о! позвольте, позвольте мне приблизиться к ней, ухватиться за одного из множества ангелов, летающих в пространстве, позвольте мне оставить этот безумный мир, скачущий на деревянных лошадках, и говорить только о ней, о той, чью могилу осквернили и окружили рвами, но по одной малюсенькой косточке можно угадать ее облик, смысл моей жизни, истинная любовь моя — в общем, жених так и не вернулся, и тетя Урсула со своими миллионами осталась незамужней. И теперь придется рассказать тете Урсуле об идиотском плане этого мерзавца Гастона! Боже, как она воспримет? Она лишит нас наследства, зачем, черт побери, мы оставили его одного да еще в новогодний вечер?..

— …вместо того, чтобы привезти домой, уложить в кровать и напоить как обычно тизаном?

Последний, кто осмелился поднять глаза на Урсулу, был учитель младших классов! но он очень быстро женился на девице из своего окружения, Урсула выбросила фисгармонию, на которой играла с ним дуэтом, а Будивилли, онемевшие от изумления, стали свидетелями душераздирающего спектакля: три дня и три ночи их дочь провела в комнате с задернутыми шторами, отказываясь от пищи.

— Это же не по моей вине, Годфруа.

— Не по моей вине, не по моей вине, что вы заладили. И не по моей тоже, разве не так? Ладно, пусть вина не ваша, но как, скажите, объявить новость тете Урсуле? Ну, ну, решайте, ищите. Ничего на ум не приходит? Невеста-циркачка? Разве мы не можем ему запретить? Есть же какая-нибудь процедура? Как другие поступают? О! Почему вы не закончили юридический? Никто не собирался отправлять вас в адвокатскую контору (Будивилль — канцелярская крыса! — абсурд), но вы бы хоть фермеров, которые воруют у нас все, что могут, на место поставили, и разобрались бы с этими Островами… но davon später[4]. Как запретить… Думаю, надо бы доказать, что он не… что он не совсем… Но где доказательства, Годфруа? Ничего серьезного с ним не случалось, ну, несколько раз падал на пол, и мы всегда говорили слугам, что это они виноваты, мол, слишком сильно натерли паркет. Нет, правда, Гюстав, что у вас за память? настоящее решето! Кроме тех несчастных падений, ничего и не было, помните, последний раз, когда у нас ужинала польская баронесса-беженка? Вы помните? Как он замечтался, качая нож на пальце? Бедняжка в ужасе на него смотрела, схватила бы, наверное, свой лорнет и убежала — и как ей удалось спасти лорнет, пересекая границу под пулями? — если бы не была хорошо воспитана. Правда, чай пила, не вынимая ложечки из чашки, но, думаю, в Варшаве все так делают. Но… эй, Гюстав? Вы меня слышите? Честное слово, между вами и Гастоном разница невелика.

Бедный Гастон смотрел невидящим взглядом на белые облака, бегущие по черному небу, и на качавшихся на черной воде белых лебедей, зимовавших в порту с беженцами, мертвыми, живыми, без ноги или без глаза, распластанными на земле, цеплявшимися за корабельные цепи — о! боже мой, где синей небесной зимой она нашла себе убежище, к счастью, ей в гроб положили черную шерстяную шаль.

— Послушайте, Годфруа, что я вам сейчас скажу: окошко в укромном местечке выходит на площадь; так вот, площадь пустая, только дворники метлами машут, цирк уехал.

— Вы читаете мсье де Токвиля в укромном местечке?

Бедный Гюстав, прячась от Годфруа, подолгу сидел в туалете, читая мсье де Токвиля или старые новости на квадратиках нарезанных газет, висевших на веревочке.

[2] Эмиль Галле (1846–1904) — французский дизайнер, реформатор художественного стекла, пользовался техникой «лунного света».

[3] Мамаша Мак-Миш — персонаж романа графини де Сегюр «Добрый маленький чертенок» (1864), сварливая старуха.

[4] Davon später (нем.) — Об этом позже.