Время ангелов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лебеди круглый год качаются на черном озере, ныряют, толкаясь, за кусочками хлеба или обрывками шелковой бумаги, и по утрам, хрипло гогоча, гоняются друг за другом, разрезая воду, была весна, потоп, старуха держала бинокль дрожащими руками: неужели, она — та самая Урсула, которая апрельским вечером каталась с Эмилем в красивой лодке под парусом и ждала, естественно, признания в любви? Полночь! Она не вернулась, дорогая моя, мой ненаглядный цветочек! Господи боже! с ней что-то случилось! Она, наверное, решила прогуляться до Буарон[19]. К счастью, луна ярко светит, все видно, как днем, вот последняя лодка возвращается, а, это bacouni плывет обратно с грузом камней Мейлери.

— Селестина! Селестина, заприте двери, я…

— Но разве мадам Гастон…

— Замолчите, делайте, что я сказала! — таким страшным голосом, что лопнул сосуд, и она стала харкать кровью: тем лучше, пусть я умру. К счастью, Сильвия оказалась достаточно гибкой, чтобы пролезть в приоткрытое окно гостиной, хотя и не была акробаткой, а продавала билеты в кассе. Она такая же акробатка, как вы или я. На следующей день акробатка, танцовщица, кассирша, как обычно, поднялась, чтобы постучать в тетушкину дверь. Селестина делала вид, что метет лестницу.

— Но… тетушка Урсула разве еще не проснулась?

— Мадмуазель никого не принимает. Сильвия медленно спустилась. Чем заняться? Поспать немного? Соорудить себе шляпку? Зевать у окна? Треугольные паруса над волнами тянули за собой корабли. Напрасно она, желтый шейный платок, красивые руки, загоревшие под летним солнцем, стучала в дверь тети Урсулы, пока довольная Селестина наблюдала за происходящим. Селестина, бросьте эту фотографию в огонь. Как странно, говорил Годфруа журавлю, приехавшему в воскресный отпуск, тетя Урсула души не чаяла в… вашей жене, Гастон… Однажды вечером они втроем, Годфруа, Гастон и акробатка, сидели на скамье перед домом в саду, конечно, не как деревенские у всех на виду, а за кустами, и вдруг акробатка почувствовала, как кто-то украдкой просунул ей руку под мышку и осторожно пощупал грудь, с тех пор жизнь в хоромах Будивиллей уже не казалась мадам Гастон такой скучной. Гастон, гордый до невозможности, окружил ее заботой, даже тазик подносил, и если акробатке в июле хотелось яблок, он покупал и не бледно-зеленые сезонные, а прекрасные, сорта Боскоп, по заоблачной цене, отказывая себе в сигаретах, между тем она дурнела, лицо — желтая маска, волосы сальные нечесаные, отвечала односложно, поднимая на собеседника непроницаемые синие глаза. Гастон по воскресеньям молился в церкви, стоя, закрыв лицо цилиндром, пропахшим брильянтином.

— Гермина! Где вы? Спускайтесь немедленно.

— Но, Гонтран, я плохо себя чувствую.

Естественно, сегодня же дует фён, черт побери! Она заперлась в спальне, а Роза собирает записки, просунутые под дверь.

— Идите сюда, или я…

Она спустилась, бледная, опухшая. Заставить ее выйти из спальни, когда дует фён! Понятно, у вас мигрень; а вы хоть знаете? — Что? — Вы еще спрашиваете? Разве вы не знаете, что эта потаскуха ждет ребенка? Что мы будем делать? Только победили филлоксеру, а у нас уже милдью! Подскажите мне какой-нибудь выход, черт побери! О! вы никогда мне не помогали. Но, дьявол, вы похоже даже не понимаете… Нет, нет, понимаю, Гонтран, уверяю вас, но это невозможно, невозможно, вы же сами говорили, что Гастон… не совсем… и как же так? Что, как же так? Вы разбираетесь в законах? В законах нашей цивилизованной страны? Я вот разбираюсь, я работаю, я читаю в библиотеке Рюйера, Бергсона, Фабра, Библию, пока вы в постели читаете Roman-Quelle[20]. Я знаю… ребенок от внебрачной связи… О! Это слишком! Ты работаешь, ты честный, благородный, ты никому не делаешь зла, и из-за какого-то дурака, тупицы, наследство, на которое ты имеешь полное право, уплывает у тебя из-под носа. И Гюстав еще недавно умер. О! знаю, всякое еще может случиться… Ладно, возвращайтесь к своим мигреням.

Откинувшись на спинку кресла возле окна в кабинете, он ковырял в зубах ножичком из слоновой кости для разрезания бумаги, привезенным тетей Урсулой-Поль из Египта. О! вот и мсье! О! я их всех вокруг пальца обведу; что мсье ищет? Просто мыло, Роза, да, мне нужен один из тех больших кусков «Санлайт», что вы складируете на бельевом шкафу, да, просто кусок мыла, почему вы на меня так смотрите? Нет ничего необычного в моей просьбе. Я хочу почистить египетский разрезной нож.

Из кусков мыла на шкафу были сложены такие же замки, как из кубиков в детской. Вы помните?.. тот день, когда светленький кудрявый кузен спрятался в шкафу? Маленький Гонтран запер дверцу на ключ. Колокол прозвонил ужин. Где маленький кузен? Да где же он? Нашли бездыханного в шкафу, и каждый раз, когда бедный Гонтран пытался стать депутатом, кто-нибудь из левых припоминал этот давний эпизод. Ну, наконец, мсье с мылом ушел. Я бы могла заполучить любого кавалера, какого захочу, хоть, к примеру, доктора, приходившего к нам вчера… Уж я‑то всех их вокруг пальца обведу.

— Ну, Гермина, вам лучше? Как ваша мигрень? Ладно, ладно. Я тут подумал, все наши семейные ссоры смешны, не позвать ли нам в гости эту… Сильвию? Она еще не видела Поссесьон. В конце концов, она же моя кузина, да уж! Смешно! если не сказать преуморительно! — как говаривал наш уважаемый Гюстав, — у меня, Гонтрана Будивилля, кузина — танцовщица на канате. И не говорите мне, что она продавала билеты в кассе, а то я за себя не ручаюсь. Впрочем, не все ли равно. Я сейчас ей позвоню. Меня? Пригласили к Гонтранам? пришлют за мной коляску, нет, вы понимаете? Вы слышите, тетя Урсула? Да, да, Селестина, хорошо, я ухожу, не нужно хлопать дверью у меня перед носом.

Трефовый король собственной персоной ждал ее у порога: синие подушки с бахромой и кистями по-прежнему были набиты пылью. Мы выпьем чаю в библиотеке, посвежело, дайте мне руку, кузина, я помогу вам подняться по лестнице, у нас шикарнее, чем у Гастона, деревянная обшивка, высокие окна, огромная Библия, слуги забыли на ней хлыст после уборки. Во время чаепития она держала чашку, оттопырив мизинец.

— Не хотите ли прогуляться по саду? Гермина, вы только после болезни, не спускайтесь. Ах! Боже мой! что с вами, кузина?

— О! ничего страшного, я гибкая, привычка, знаете ли… Я поскользнулась на вашей лестнице…

Потаскуха! Тем же вечером Роза, поскользнувшись на ступеньках, вывихнула ногу, пришлось вызвать доктора и срочно за день по заоблачной цене, именно сейчас, когда урожай винограда обещает быть скромным, нанимать ей замену, ведь старую кухарку со свиной головой давно уволили, поймав на слове эту Розу, Розетту, которая, понаблюдав исподтишка за бедной Гертрудой, заявила, что тоже могла бы готовить яйца под соусом бешамель и жарить кур. Наконец, ребенок родился, в один из тех октябрьских вечеров, что пахнут навозом и цирком, никогда еще Сильвия не была такой разговорчивой.

— Довольно! — кричала тетя Урсула, стуча палкой в пол. — Замолчите, или я… Очень странно, тетя Урсула ведь души не чаяла в вашей… жене, Гастон. Тетя Урсула с трудом передвигалась на ржавых шарнирах и, все глубже заходя в невидимую воду, спотыкалась о мертвых рыб старости. Мадам Гастон, потаскуха (по-другому не скажешь) уже встала? Страшные крики! Огни порта отражались в черной воде. Она одна, без мужа, без детей. Эмиль, вместо того чтобы объясниться в любви, целовался с другой под жасмином, невыносимо больно, до такой степени, что когда садовник — в то время они еще нанимали садовника, жившего в хорошеньком домике буквально в метре от них: да, вот уж горе у него — младшая дочь умерла! Он потом часами напролет сидел на могиле, а у Жака, утонувшего в Буарон, могила, как у кошек или у кукол. «Он не вернулся, уплыв однажды в утреннюю даль», — гласит надпись на камне, окруженном фиалками… садовник… там кто-то плачет: ребенок горит у подножья горы, похожей на сахарную голову, нет, надо обойти их стороной, и тебя с твоей шерстяной шалью тоже — так вот, когда садовник с гордостью принес жасмин, чтобы посадить его вместо старых кустов белых роз, погибших в жуткие февральские заморозки — если такие заморозки повторятся, мы скоро яблоки с айвой только в музее увидим, виноградник тоже пострадал, в лесу деревья померзли — тетя Урсула вырвала у него этот жасмин и растоптала: что вы на меня так смотрите?! я не сумасшедшая, мне просто не нравится жасмин.

— Клянусь, вы не поверите, Роза, мадмуазель ни разу не видела малыша, а ведь она так хвалила Сильвию в начале, все приговаривала: «на пользу нашей голубой крови, нашей изнеженной породе».

Кстати, она не слишком расстроилась из-за смерти мсье Гюстава. А ведь мсье Гюстав — святой человек! — подытожила с возмущением кухарка, выплеснув черный как чернила чай из обитого чайника в раковину, пчелы зигзагами, поворачивая под прямым углом, летели на варенье, на пруду стрекозы и рыбы чертили прямые линии, чудесным образом противопоставляемые овалам и кругам космических миров. Планета, стальной шар, украшенный рельефным рисунком, неслась, кувыркаясь в ужасных тучах, которые, не имея ничего общего с грозовым поясом мира, собирались и рассеивались в черноте неизвестно по каким законам.

— Вы не поверите, Роза, но мадмуазель ни разу не видела малыша.

Ребенок был слаще шоколадного мусса, серо-зеленые глаза, темная прядь, в книжке с картинками гладил пальчиком кита, который плавает не так, как рыбы в озере, а скачками, выгнув спину, на берегу ледяных морей стоят человечки в высоких меховых шапках, изредка пролетит птица, и кроме сухого папоротника нет никаких растений. Ну и пусть тетя Урсула не хочет видеть ни малыша, ни Сильвию. Она же души не чаяла в… вашей жене, Гастон, дорогой братец, — с любовью говорил последний Бородач, уже страдавший хроническим несварением. Сильвия бродила возле комнаты слегшей тети Урсулы и думала: Пресвятая Дева, скоро этому придет конец? Понадобились недели, месяцы. Как умрешь, когда вместо крови у тебя в венах кальций и прочие витамины, когда сердце накачано камфарой, когда нет ни аппендицита, ни зубов, ни миндалин, ни матки, ни желчного пузыря и вместо сустава серебряный гвоздь? Тем временем умер второй Бородач. Много шума из ничего. Гастон, олух, недоумок, стал бы единственным наследником, если бы не этот проклятый Оноре, в общем, два человека отделяют нас от богатства, существенно поправившего бы наше положение, уверяю вас, Гермина, мы бы тогда провели центральное отопление, о которым вы с Бабе так мечтаете. Мой отец… Я мылась в тазике у открытого окна… Ладно, вернемся к Оноре, он сейчас на берегу кидает «блинчики».

Гастон поднялся в комнату тети Урсулы, порылся в ящике старинного ночного столика с инкрустацией, в ящике с раздвижными дверцами, два отверстия по бокам для проветривания, и между пузырьками, поблекшими фотографиями и зелеными форменными погончиками с цифрой два нашел письмо. Дул порывистый западный ветер, будет гроза, он отодвинул занавеску, Савойи не видно за дождем и туманом. Неподходящая погода, чтобы отвязывать лодку! Но мсье Гастон всегда был странным. Вспомнить хотя бы его свадьбу! Он, что же, ребенка с собой берет? Это неблагоразумно. А мальчик что? Передний зубик выпал. Лет шесть-семь, хорошенький, с темной прядью.

— Залезай. Чего ждешь?

— Придержи лодку, я боюсь. О! ты врежешься в дамбу, осторожно!

Лодка летела по волнам, они были одни в тумане, Гастон опустил весла.

— Подойди ко мне.

— Но мама мне всегда говорит, что в лодке ни в коем случае нельзя вставать.

— Иди сюда быстро.

[19] Буарон — река в кантоне Во рядом с городом Нион.

[20] Roman-Quelle — иллюстрированный журнал, выходивший в Швейцарии.