– Зачем, Роман?
– Я Никита, биотехнолог и ответственный за контроль нейросеквенций.
– Да, помню, – соврала я, изобразив тень раскаяния на лице.
– Плоть подращиваем, чтобы заселять в нее клиента, – объяснил Никита.
– Фу.
– Ну, не в голограмму же его селить.
– А в голограмму нельзя?
– Можно, но это не так круто. Я это сам придумал, – объяснил Никита. Потом почему-то засмущался, покраснел, начал смотреть в пол и дергать свою футболку с растянутым воротом и принтом какого-то гиковского фильма полувековой давности.
– А это законно? С точки зрения Российской Федерации.
– Смотря, что именно, – туманно ответил другой молодой человек, который представился Игорем Павловичем.
У него не хватало одного зуба, а на других зачем-то стояли брекеты. Игорь Павлович смешно пришепетывал. Он говорил с какой-то вечной пафосной интонацией, словно диктор Левитан.
– Что именно, Игорь Павлович?
– Синтез тел, функционирующая органика? Не запрещены. Голограммы? Не запрещены. Инсталляция квазиразумных и грань-разумных систем в голограммы? Не запрещено.
– А все вместе?
– А этого государство еще не знает. Мы первые доработали и совместили все эти технологии в рабочий прототип.
– Если оно захочет запретить, сколько это времени займет? – спросила я.
– Думаю, долго, – сказал Игорь Павлович. – Очень сложно. Множество кодексов, некоторые международные. Год, не меньше. Скорее, пять лет.
– Тогда ладно.
Было еще несколько комнат с серверами и каким-то оборудованием. Даже библиотека, даже с настоящими бумажными книгами, совмещенная с мини-лекторием! Я абсолютно ни черта не понимала и только кивала с важным видом, больше думая о том, как хорошо было бы причесать этих ребят и нормально одеть, а не как мамка в школу собирала.
– Здесь хранится самое главное, – торжественно сказал третий молодой ученый, по имени Аскольд, перед последней дверью лаборатории. – Гордость и главная разработка «Пост-М». Краеугольный камень. Обскур-камера преобразования лю-энергии в замкнутый псевдоцикл.
– А короче?
– Оживлятор.
Никогда в жизни я так быстро не проходила все стадии принятия явления: от настороженного скепсиса до неприкрытого чистого восторга.
Вполне себе живой, пусть слегка неповоротливый и неуклюжий Аллен Гинзберг с натурально горящими глазами бродил по лаборатории, по-английски расспрашивал нас, как обстоят сейчас дела с марихуаной и правами геев, шутил, не зовут ли кого-нибудь в комнате Уолтом Уитменом, а Никита бегал за ним следом, перебирал тянувшиеся из спины мертвеца провода, путался в них и сиял, как бриллиантовый лайк.
Аскольд сверял какие-то графики на десятке экранов, а осторожный Игорь Павлович держался поближе к рубильнику, который в случае необходимости враз мог прекратить работу Оживлятора и всех остальных приборов на этом этаже. Я, поразмыслив, переместилась к нему, подальше от скандального поэта.
– А почему американца взяли? – спросила я шепотом. – Для первого опыта наши чем не подошли? Общаться, если что, проще…
– На случай неудачи, – тихо пробормотал Игорь Павлович. Губы его почти не двигались, а на лице сохранялось абсолютно бесстрастное выражение. Пожалуй, лет этак сто назад он мог бы зарабатывать если не наукой, то чревовещанием уж точно. – Тут ведь как. Если взять кого-нибудь из паблик домейна, знаменитого черта, и с ходу обосраться, то если общественность прознает… Уууу. Мы сразу же станем осквернителями солнца русской поэзии или луны кавказских дуэлей. А если взять свежего, который еще классикой не стал, склочные родственники вмешаются. Дольше отмываться будем, чем отбиваться.
Я с пониманием кивнула.
Наши, российские правопреемники авторов считали, что каждый жадный издатель (который и не думает их издавать) и каждый жадный читатель (который и не думает их читать) спит и видит, как бы украсть ценнейшие рукописи. Изданные в начале века мощным тиражом в две тысячи экземпляров и затерявшиеся в сотнях тысяч файлов пиратских библиотек. Нет, были, конечно, и адекватные люди… Но порой мне казалось, что стремление изливать мысли в буквах бок о бок идет с параноидальным симптомом «мой гениальный роман хотят спереть!». А потом передается по наследству. И вот тут просто туши свет.
– К тому же, если Гинзберг не разложится в ближайшие пару дней, а сознание внутри него удержится, то с него хорошо заходить. Он при жизни был таким громким перцем…