Дорогие Лиля и Зина!
28го получил Вашу открытку от 22го/VI, и обрадовался ей чрезвычайно, т. к. на фронте получал всего-навсего одну открытку ― от Вас же, а без писем здесь чувствуешь себя совсем оторванным от своих. Поэтому ― пишите! Письма очень помогают и радуешься им несказанно, как празднику. Впрочем ― вижу, что повторяюсь, ― а это никогда не рекомендуется!
Не знаю, писал ли я Вам (вернее ― получили ли Вы то письмо, где я об этом говорил), что меня перевели из моего подразделения, в котором я находился с самого начала пребывания на фронте, в другое, совсем новое. В прежнем я уже обвыкся и обжился, и в новое переходил неохотно. Я стал вновь работать писарем. Но у меня «движение карьеры» почему-то шиворот-навыворот и вместо того, чтобы с низу идти вверх, оно идет сверху вниз. Вы помните, что моя писарская деятельность в Алабино закончилась включением в маршевую роту. В моем прежнем подразделении здесь, на фронте, я тоже (не сразу, правда) стал работать писарем, но когда не хватило людей для пополнения в другое подразделение, то я послужил «затычкой». В новом подразделении я сразу был назначен писарем, но здесь моя писарская карьера была кратче еще более чем раньше и через несколько дней закончилась. После этого я некоторое время проработал на мифической должности связного старшины: после боя таскал оружие, носился с поручениями с передовой в «тыл», помогал носить раненых и т. д. Вчера и эта моя деятельность завершилась, и вот я из ячейки управления перешел в стрелковое отделение, простым бойцом. Во всех трех случаях видна явно нисходящая линия ― сверху вниз. Чем это объясняется? Было бы несправедливостью обвинять кого-либо в этом, кроме себя самого. Все зависело от меня. В сущности, от меня требовалась лишь аккуратность, исполнительность, терпение, т. е. те качества, за исключением первого, которых я абсолютно лишен. Ну и опыт, конечно, «бывалость». Вы помните, как я работал в Москве комендантом общежития? Писарская работа схожа с этой, и наводила на меня самую настоящую тоску и скуку, я от нее буквально засыпал. При таких условиях я, конечно, не мог прочно закрепиться на «писарских позициях», а для связного я слишком медлителен.
В последнее время мы совершаем большие марши, следуя по пятам отступающего врага. Живем, т. е. отдыхаем и находимся, в лесах. Походная кухня, рытье окопов (чтобы уберечься от артогня), и все такое прочее. Бой был пока один (позавчера); постепенно вхожу в боевые будни: кстати, мертвых я видел в первый раз в жизни: до сих пор я отказывался смотреть на покойников, включая и М.И. А теперь столкнулся со смертью вплотную. Она страшна и безобразна; опасность ― повсюду, но каждый надеется, что его не убьет. Хожу уже с немецкими трофеями: большой нож-штык и кружка, ложка. Идем на запад, и предстоят тяжелые бои, т. к. немцы очень зловредны, хитры и упорны. Но я полагаю, что смерть меня минует, а что ранят, так это очень возможно.
Асе писал, Але ― тоже; напишите, что с Митькой, как он и где (Ириша скажет, тел. В 1-56-41). Раечке напишу обязательно, и очень обрадовался тому, что она заходила к Вам. Как она Вам понравилась?
До свидания. Пишите!
Обнимаю. Привет
Мур
59. Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич
4/VII-44
Дорогие Лиля и Зина!
Довольно давно Вам не писал; это объясняется тем, что в последнее время мы только и делаем, что движемся, движемся, движемся, почти безостановочно идем на запад: за два дня мы прошли свыше 130 км (пешком)! И на привалах лишь спишь, чтобы смочь идти дальше. Теперь вот уже некоторое время, как я веду жизнь простого солдата, разделяя все ее тяготы и трудности. История повторяется: и Ж. Ромэн, и Дюамель и Селин тоже были простыми солдатами, и это меня подбодряет! Мы теперь идем по территории, находящейся за пределами нашей старой границы; немцы поспешно отступают, бомбят наступающие части, но безуспешно; т. к. движение вперед продолжается. Население относится радушно; народ симпатичный, вежливый; разорение их не особенно коснулось, т. к. немцев здесь было довольно мало, а крестьяне ― народ хитрый и многое припрятали, а скот держали в лесах. Итак, пока мы не догнали бегущих немцев; все же надо предполагать, что они где-нибудь да сосредоточатся, и тогда разгорятся бои. Пейзаж здесь замечательный, и воздух совсем иной, но всего этого не замечаешь из-за быстроты марша и тяжести поклажи. Жалко, что я не был в Москве на юбилеях Римского-Корсакова и Чехова!
Пишите! Привет. Преданный Вам Мур
Сборник стихов и прозы
1941–1942
Москва – Пески – Татария – Москва – Ташкент
Préface[638]
В настоящий сборник входят все мои юношеские произведения, написанные начиная от шестнадцатилетнего возраста. Эти произведения носят на себе следы самых различных литературных влияний; большинство из них являются продуктами мучительных жизненных противоречий; во многих из них техника еще не самостоятельна; это ― первые произведения пера моего; отсюда и название сборника.
Московский период 1941 г.
Пейзаж
(из неоконченной сюиты)
Он ушел (гри́новщина)
Картинка
Сон
Style russe[639]
Девальвация
В воздухе
Пребывание в Песках. 1941 г. лето
Меконг[640]
Меконг демонстрирует свою сомнительную нравственность. Покачивает бедрами, словно женщина, знающая себе цену (между нами, вот строго между нами, не меньше сотни франков).
Меконг! Чарующее название, в котором звенят медь и тайна. Индокитай! Тут же вспоминаются ритмы, желтые лица, кабаре, где танцуют обнаженными, рисовые поля, вся эта дешевая канитель.
[638] Предисловие.
[639] Здесь: В русском стиле.
[640] Перевод текста выполнен Алиной Поповой.