Повседневная жизнь Пушкиногорья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От автора

Наш рассказ — о повседневной жизни Михайловского, имения, принадлежавшего семье А. С. Пушкина. Первая часть книги посвящена преимущественно двум годам — с начала августа 1824-го по сентябрь 1826-го. Эти два года Пушкину пришлось прожить здесь безвыездно. Он был сослан под надзор местных псковских властей императором Александром I. Фактически это было продолжением опалы: еще в 1820 году Пушкин был удален государем из Петербурга за радикализм во взглядах и вольнодумство в стихах. Южная ссылка, в которую отправился тогда поэт, его не исправила. Находясь в Кишиневе, а потом в Одессе, Пушкин вел себя вызывающе, дрался на дуэлях, ссорился с начальством, дружил с либерально настроенной молодежью, писал куда более радикальные стихи, чем в Петербурге, затевал скандальные романы, в конце концов был уличен в атеизме. Результатом явилась новая ссылка.

В истории литературы этот плодотворный в поэтическом отношении период творчества Пушкина так и называется — михайловским. Конец затянувшейся опале положил следующий император, Николай I. Однако надо признать, что из псковской деревни приехал уже совсем другой поэт, не тот, который по высочайшему повелению спешно покидал Петербург за шесть лет до этого. Тогда Пушкин был только автором нашумевшей поэмы «Руслан и Людмила», нескольких напечатанных стихотворений и нескольких ходивших в списках по рукам. Теперь за его плечами были уже южные поэмы, десятки опубликованных текстов — золотая россыпь русской лирики, добрая половина «Евгения Онегина», «Борис Годунов». Было пережитое и уже преодоленное восхищение романтизмом Байрона, подпитывавшееся экзотикой южной природы России. 27-летний Пушкин был зрелым поэтом, а его «катастрофическая эволюция» всё набирала ход.

В Михайловском произошло, собственно, то, что впоследствии повторялось еще несколько раз: в условиях вольного или невольного ограничения свободы Пушкин начинал интенсивно работать. Летописец этих мест А. М. Гордин сообщает: «В скромной серенькой комнате Михайловского дома за два года создано около ста произведений, не говоря о тех, которые здесь только задуманы и начаты»^[1]. Сам Пушкин отдавал себе отчет в том, что находится на творческом подъеме. Н. Н. Раевскому он пишет: «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить»^[2]. В то же самое время идет ответный процесс: значение пушкинской поэзии для русского общества очевидным образом возрастает. Ю. М. Лотман пишет: «В годы ссылки в Михайловском Пушкин становится признанным первым русским поэтом. Обязательные эпитеты Пушкин-лицейский, Пушкин-племянник, Пушкин-младший (для того чтобы отличить от дяди — поэта Василия Львовича Пушкина) при упоминаниях его имени в переписке современников исчезают. Он делается просто Пушкин, и уже при имени В. Л. Пушкина прибавляется поясняющее „дядя“. Выход в свет в марте 1824 года „Бахчисарайского фонтана“ с предисловием Вяземского, в феврале 1825 года — первой главы „Евгения Онегина“ и в конце того же года — „Стихотворений Александра Пушкина“, журнальная полемика вокруг этих изданий, распространение (главным образом через брата Льва, против воли самого поэта) его еще не напечатанных произведений ставят его на место, значительно возвышающееся над другими русскими поэтами»^[3].

Нужно заметить, что Михайловская ссылка удивительным образом благотворно сказалась не только на творчестве Пушкина, но и на его жизни. Уединение, возможность сосредоточиться, погружение в свой внутренний мир, а также в мир природы Михайловского, магическое воздействие которой отмечает всякий, кто побывал там, сделали свое дело. Сам характер Пушкина изменился, он стал спокойнее: душевное равновесие, которое он неожиданно обрел в деревне, давало теперь силы для нового жизненного витка; согласие с самим собой — почву, которая раньше не казалась столь твердой. Месяцы уединения, глубоких раздумий, чтения и размышлений над прочитанным по-новому выстраивали его систему взглядов; появилась определенность в творческих целях, был в полной мере обретен собственный неповторимый голос.

Повседневность жизни Пушкина в его псковском уединении станет главным предметом этой книги. Мы попытаемся проследить мелкие детали его быта, ежедневных впечатлений, общения. Надеемся, что это поможет понять, как постепенно складывалась система, со временем давшая феномен, который мы называем «зрелым Пушкиным». Как из автора «Руслана и Людмилы» и «Царя Никиты» вырастает автор не только «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова», но и «Маленьких трагедий», и «Капитанской дочки», и каменноостровского цикла. Ведь обстоятельства повседневности для любого человека важны не меньше, чем крупные исторические события и переломы эпох. Из них преимущественно складывается человеческая жизнь, «всесильный бог деталей» стоит за всеми ее перипетиями.

Начальные главы первой части будут посвящены появлениям Пушкина на земле Михайловского, предшествующим его ссылке, а также некоторым биографическим и творческим обстоятельствам, формировавшим поэта в это время и определившим его личные приоритеты. Нам кажется, что без этих сведений будет очень трудно понять, какой человек оказался 8 августа 1824 года вброшенным в быт псковского имения и какими глазами он должен был смотреть на окружающую его деревенскую реальность, что чувствовать, о чем размышлять. По мере необходимости мы будем привлекать также события и сопровождающие их обстоятельства после 1826 года, связанные с более поздними приездами Пушкина на псковскую землю, куда он много раз еще возвращался уже вольным человеком, зачастую вспоминая дни своей ссылки с ностальгическим чувством.

Вторая часть книги описывает повседневную жизнь Михайловского без Пушкина. В ней особое место займет судьба Пушкинского заповедника в послевоенные годы. Завершится наше повествование несколькими литературными и публицистическими текстами, фрагментами из произведений и очерков, посвященных пушкинским местам и их атмосфере. Все они написаны в разные годы, их авторы профессиональные литераторы, чей взгляд выхватил некоторые любопытные детали быта и повседневности, которые могут служить дополнением или подтверждением использованных в книге описаний.

Мы старались не перегружать читателя ссылками на источники, но назовем их — хотя бы для того, чтобы иметь возможность произнести имена крупнейших исследователей и знаменитых мемуаристов, предоставивших нам бесценный материал о творческом пути Пушкина.

Главный наш источник — письма, мемуары, документы эпохи. С одной стороны, такого материала в нашем распоряжении предостаточно: на страницах этой книги читатель неоднократно встретится с пространными цитатами из писем Пушкина, его современников, воспоминаний родных, близких друзей и отдаленно знакомых с ним людей. Все эти свидетельства мы должны принимать к сведению, но редко каким из них можно верить безоговорочно. Особенно осторожно нужно относиться к мемуарам. Понятно, что имя Пушкина еще при жизни его стало широко известным. Вскоре после гибели поэта, уже в 1850-х годах, возникли первые попытки собрать связанный с ним живой биографический материал. П. И. Бартенев и П. В. Анненков, первые биографы поэта, опрашивали тех людей, которые знали Пушкина, хорошо помнили обстоятельства его жизни, бытовую обстановку, в которой она протекала. Мемуаристы, как правило, не старались специально обмануть своих интервьюеров, но время, прошедшее с той поры, о которой они рассказывали, и груз пушкинской славы, уже тяготевшей над ними, заставляли их невольно сворачивать с прямой дороги. То же, а может быть и в большей степени, касается и письменных мемуаров — здесь зачастую автор, помимо уже указанных сложностей, сталкивался еще и с искушением беллетризации, которое зачастую уводило в сторону. К сожалению, у нас нет точного измерительного прибора, который всегда мог бы безошибочно показать на своей шкале степень удаления от истины, поэтому некоторую часть книги займут сличения разных свидетельств и попытки добраться до сурового факта. Впрочем, мы отдаем себе отчет не только в том, что успех в таких случаях всегда может быть только относительным, но и в том, что зачастую его достижение не обеспечивает победы над материалом — не дает ощущения эпохи, ее мелкой фактуры. Собственно, главным доказательством этому служит вся история Михайловского. Смысл этой фразы читатель еще будет иметь возможность оценить в дальнейшем.

Свою работу мы можем сравнить (и здесь такое сравнение напрашивается) с деятельностью музейного работника, который кропотливо воссоздает атмосферу и быт эпохи. Конечно, он всегда старается, чтобы музейное пространство максимально точно отражало то время, которому оно посвящено. Но доля условности во всяком, даже самом профессионально выстроенном музее все равно велика. Многое невозможно сопроводить точными доказательствами, и от посетителя требуется способность верить. История культуры вообще, а в особенности русская — дискретная — история, обладает исключительно короткой памятью. Она словно стремится к тому, чтобы прошлое было основательно и быстро забыто, поэтому требуются постоянные усилия для его консервации. Если же такие усилия не прилагаются, а, наоборот, каждая эпоха стремится к скорейшему забвению предшествующей, как происходило в России на протяжении столетия, протекшего с 1917 года, то многое утрачивается безвозвратно. Уходит в небытие прежде всего вещный мир, бытовой обиход, элементы повседневности — эфемерная материя, которая наиболее трудно подлежит «увековечиванию». Так, обиход пушкинского времени, мало того что отошел в прошлое уже на два столетия, что само по себе немало, но еще сгорел в огне революции, был вытравлен из памяти советской идеологией, разрушен немецкой оккупацией, добит социалистическим строительством или полным пренебрежением 70-х, культурной нищетой 90-х. До сих пор по всей территории России встречается еще это руинированное прошлое, не востребованное новейшими поколениями, утратившими не только кровную связь с ним, но и интерес к собственной истории. К сожалению, это понятно и объяснимо. Условность, спорность и иногда зыбкость построений и догадок исследователей объясняются упомянутыми обстоятельствами.

Будем же помнить, что пушкинская эпоха находится от нас на таком значительном временном расстоянии, что многое кажется в ней почти сказочным, полулегендарным, кинематографическим. От читателя потребуется определенное усилие, чтобы попытаться вжиться в нравы, обиход и быт этого времени, которое без преувеличения можно назвать самым оптимистическим периодом русской истории — столько надежд на будущее таило оно в себе.

Когда мы произносим слова «повседневная жизнь Михайловского» или «повседневная жизнь русского Берлина», мы вольно или невольно используем метонимию: вместо людей, живущих в этих местах, мы называем саму географическую точку. На самом же деле речь, конечно, идет о повседневной жизни тех, кто населял эти места в интересующее нас время. В этой книге, в частности, — об Александре Сергеевиче Пушкине, его сыне Григории Александровиче, Семене Степановиче Гейченко и многих других, кто жил на этой земле и оставил на ней свой след. Согласимся с И. А. Манкевич, которая утверждает: «В пространстве повседневности сходятся „линии жизни“ всех сфер человеческого бытия, и потому повседневность как таковая, „в чистом виде“, не существует. Ее ядро поддается „расщеплению“ лишь на теоретическом уровне, но и эти расчеты будут весьма приблизительными, так как реальная повседневность — это „наше всё“ вперемежку с иным, „не нашим“»[4]. Мы не обойдемся без хронологического способа повествования, но жизнь Пушкина в Михайловском была настолько бедна событиями, что все их можно перечислить на одной странице, поэтому главное, что будет занимать нас, — не вопрос «что произошло?», а описание того, как это происходило.

Сердечную благодарность за человеческую поддержку и профессиональную помощь в этой работе хочется выразить Ольге Николаевне Купцовой, Екатерине Евгеньевне Дмитриевой, всем сотрудникам Пушкинского заповедника, которые обретают утраченное время и щедро им делятся. И особенно — Ирине Юрьевне Парчевской, из рук которой я получила самые живые впечатления о мире Пушкиногорья и его обитателей.

Светлой памяти Ирины Юрьевны мне хотелось бы посвятить эту книгу.

Часть первая

«Отечески пенаты»

«…Тотчас уехал в Псковскую деревню…»

9 июня 1817 года Александр Пушкин наконец простился с Лицеем. Трогательные воспоминания о месте, где юному гению стала впервые «являться Муза», о лицейском братстве, о беззаботности ранней юности возникнут несколько позже. К моменту же выпуска царскосельское отечество то и дело представало в поэтических опытах Пушкина тюрьмой, застенками, монастырем, жестоко ограничивающим естественные проявления личности. Прежде всего, конечно, свободу любовного чувства. Желанной, хотя и вполне условной возлюбленной поэт жалуется:

Близящееся расставание с Царским селом, слегка окрашенное грустью и в гораздо большей степени — предощущением скорого перемещения в столицу, сулило коренное изменение жизни. Пушкин присутствовал на выпускном акте, получил свидетельство об окончании Лицея, прослушал отеческое наставление императора Александра I, спел прощальную песню, написанную Дельвигом. И через два дня покинул «сады Лицея», с тем чтобы прочно обосноваться в Петербурге, где засидевшегося на школьной скамье юношу ждала давно грезившаяся в лицейском уединении свобода.

Всевозможные удовольствия и увеселения сразу же обрушились на его голову. Все то, что наше воображение может дорисовать, следуя по проторенному опытом пути, было им тоже опробовано и испытано. Пьяные кутежи, полночные споры, разнообразное женское общество, кружившее голову, присутствие на театральных премьерах, знакомство с актерами и актрисами, необычайная расточительность, ссоры с родителями… Старший товарищ А. И. Тургенев пишет о молодом Пушкине брату: «Удивительный талант и добрый малый, но и добрый повеса»^[5]. «По выходе из лицея Пушкин вполне воспользовался своею молодостью и независимостью. Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны: он жадно, бешено предавался всем наслаждениям»^[6], — свидетельствует младший брат поэта. Графиня Ивелич, дом которой поэт посещал (во многом ради общения с ее дочерью Екатериной), передала матери Пушкина Надежде Осиповне слухи о его слишком вольном, иногда предосудительном поведении. Да что там слухи! Молодой человек не особенно старался скрываться от родителей, наоборот, казалось, бравировал перед ними пороками юности. Отношения с родителями вообще выстраивались довольно сложно: известно, что Александр и в детстве не был любимцем матери, отец же проявлял необыкновенную скупость и лишал нуждающегося в деньгах юношу самого необходимого. Первый биограф Пушкина упоминает, «как Александру Сергеевичу приходилось упрашивать, чтобы ему купили бывшие тогда в моде бальные башмаки с пряжками, и как Сергей Львович предлагал ему свои старые, времен Павловских»^[7]. Неудивительно, что мелочность отца раздражала молодого Пушкина и он иногда зло издевался над ней. Однажды в присутствии отца, катаясь в лодке по Неве, Пушкин вдруг вздумал бросать в воду золотые монеты, чтобы полюбоваться их блеском. Сергей Львович вряд ли был способен разделить с сыном эстетические наслаждения такого рода.

9 июля вместе со всей семьей Пушкину пришлось ненадолго покинуть Петербург для деловой поездки в родовую вотчину — сельцо Михайловское. После окончания Лицея, как известно, Пушкин был зачислен в статскую службу, точнее — в Коллегию иностранных дел на должность коллежского секретаря. Это был невысокий чин 10-го класса по Табели о рангах; его получали не самые успешные выпускники Лицея. Биограф Пушкина П. В. Анненков сообщает: «Напрасно прежде этого добивался он у отца позволения вступить в военную службу в гусарский полк, где уже было у него много друзей и почитателей. Начать службу кавалерийским офицером была его ученическая мечта <…>. Сергей Львович отговаривался недостатком состояния и соглашался только на поступление сына в один из пехотных гвардейских полков»^[8]. Но служба в пехоте молодого Пушкина привлечь не могла, и он выбрал гражданское поприще.

По новому месту службы им было подано прошение об отпуске до 15 сентября ввиду необходимости выехать в Псковскую губернию для приведения в порядок домашних дел. 8 июля он получил паспорт для проезда по России и на следующий день двинулся в путь. Михайловское находилось почти в 130 верстах южнее Пскова. Ехать туда можно было двумя путями: через Боровичи, Порхов, Бежаницы, Новоржев, что составляло 430 верст, или через Псков, Остров, Синек, что было чуть длиннее. Максимально возможная для того времени скорость — курьерская — составляла около 200 верст в сутки, но «едущие по своей надобности», конечно, передвигались гораздо медленнее. Стоит учесть постоянные задержки на дорогах с лошадьми, ожидания на почтовых станциях, погодные условия, не всегда благоприятствующие быстрому продвижению. Однако нам известно, что Пушкины добрались до Михайловского за рекордный срок в три дня и прибыли на место уже 11 июля. Очевидно, особенных препятствий в дороге не встретилось и погода благоприятствовала. По впечатлениям от поездки Пушкин написал небольшое стихотворение, которое с летом 1817 года связывает в своих устных воспоминаниях сестра поэта, Ольга Сергеевна, тоже участвовавшая в путешествии:

Очевидно, провинциальная Россия, которую Пушкин видел фактически впервые в жизни, очень сильно отличалась как от «садов Лицея», так и от блестящего Петербурга. Бедность и запущенность северных русских городов произвела на него неприятное впечатление. Однако родовые земли были восприняты иначе, с восторгом новизны.

Через семь лет Пушкин, вспоминая это время, объективно оценил свои ощущения: «Вышед из Лицея, я почти тотчас уехал в Псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч., но все это нравилось мне недолго. Я любил и доныне люблю шум и толпу…»^[9] Сельские радости, первозданная природа, лес, поля, речка, протекающая неподалеку, как впоследствии Онегину, быстро приелись:

Полтора месяца (до 20-х чисел августа), которые поэту пришлось провести всё же в деревне, были скрашены двумя обстоятельствами. Во-первых, у хозяев Михайловского были интересные соседи. Неподалеку находилось имение Прасковьи Александровны Осиповой (Вульф), в котором она обитала со всем своим многочисленным семейством: мужем, сыновьями и — что более важно — дочерьми, старшая из которых, Анна, была ровесницей Пушкина^[10]. Знакомство с Осиповыми-Вульфами было, надо думать, одним из важнейших событий лета 1817 года. Хотя девочки преимущественно были еще совсем маленькими: Евпраксии всего восемь, а Александре, будущей героине стихотворения «Признание», двенадцать, но открытый дом, большая и дружная семья, радушный прием, оказанный соседу, молодые голоса, раздававшиеся повсюду, — все это было, несомненно, привлекательно. Пушкин наезжал к Осиповым за недели, проведенные в Михайловском, не раз. В альбоме Прасковьи Александровны, незадолго до отъезда, 17 августа, он оставил и свое первое признание в любви отеческим пенатам:

В какой степени это стихотворение было лишь данью вежливости, частью игры, в которую волей-неволей включался молодой поэт, воспевая деревенскую свободу и заявляя о своем желании вернуться под кроны родовых лип, — неизвестно. Наверное, все же он немного играл, но несомненно также и то, что связи с семейством Осиповых-Вульфов, завязавшиеся этим летом, будут сопровождать Пушкина практически всю его жизнь. Так что сердце он действительно оставлял в Тригорском и собирался искренне скучать без своих новых знакомых. А насколько это получилось, судить не будем.

Кроме прелестных соседок и их гостеприимного дома были поблизости и родственники, представлявшие для Пушкина живой исторический интерес. Как пишет исследователь, «ко времени пребывания Пушкина на Псковщине знаменитый род Ганнибалов распространился здесь настолько, что по всей Псковской губернии не было тогда, пожалуй, ни одного уезда, где бы не находилось имения кого-либо из Ганнибалов. Поскольку родственные связи были тогда крепче, наверняка Пушкин знал их всех и общался со многими из них»^[11]. Иосиф Абрамович Ганнибал, родной дед Пушкина по матери, владевший до своей смерти в 1806 году Михайловским, имел младшего брата, Петра Абрамовича, который к моменту первого приезда Пушкина в родовую вотчину был жив и здоров. Обитал он в соседнем сельце Петровском, в доме, доставшемся по наследству от отца, легендарного арапа Петра Великого, был черен лицом и крут нравом. Как вспоминала дочь Арины Родионовны Мария, П. А. Ганнибал был самый черный из всех детей «арапа Петра Великого» — «совсем черный арап»^[12]. К нему-то Пушкин и отправился знакомиться. «…Попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился — и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда»^[13] — так описал Пушкин свою первую встречу с двоюродным дедом через семь лет. Но, несмотря на протекшие с той встречи года, у нас нет особого повода не доверять этому воспоминанию.

Скорее всего, в доме Петра Абрамовича Пушкин познакомился еще с одним своим родственником, двоюродным дядей Павлом Исааковичем Ганнибалом^[14]. А может быть, тот заехал к Пушкиным погостить во время их краткого приезда в Михайловское. Блестящий подполковник, участник войны 1812 года, отличавшийся исключительной храбростью, недавно вышедший в отставку, в 1817 году он был еще молод (32 года) и любил разгуляться. Думается, что юный родственник вполне мог и желал составить ему компанию. О знакомстве и взаимоотношениях между родственниками оставил любопытный (хотя и очевидно беллетризованный) мемуар родной племянник Пушкина Л. Н. Павлищев, который писал свою семейную хронику, опираясь во многом на воспоминания матери, Ольги Сергеевны: «Соседями Пушкиных, во время пребывания их в Михайловском, оказались родственники их Ганнибалы, хлебосольство которых, радушие, доброта и порою навязчивое гостеприимство вошли у прочих соседей в пословицу: „Это что за ганнибальщина?“ — говаривал зачастую соседний с Ганнибалами помещик другому же помещику, к которому приезжал погостить, если этот последний не отпускал его, приказывая отпрячь лошадей, пряча его саквояжи и проделывая тому подобные штуки <…>. Они были олицетворение пылкой африканской и широкой русской натуры, бесшабашные кутилы, но люди такого редкого, честного, чистого сердца, которые, чтобы выручить друзей из беды, помочь нуждающимся, не жалели ничего и рады были лезть в петлю.

И Петр, и Павел Исааковичи были людьми веселыми, в особенности Павел, придумывавший для гостей всевозможные забавы, лишь бы им не было скучно в деревенской глуши. Веселость его выразилась, между прочим, как рассказывала мне мать, в следующем экспромте, который он пропел во главе импровизованного хора бесчисленных деревенских своих родственников, когда, вооруженный бутылкой шампанского, он постучал утром в дверь комнаты, предоставленной приехавшему к нему племяннику Александру Сергеевичу, желая поздравить дядю с именинами:

Александр Сергеевич, только что выпущенный тогда из лицея, очень его полюбил, что, однако, не помешало ему вызвать Ганнибала на дуэль за то, что Павел Исаакович в одной из фигур котильона отбил у него девицу Лошакову, в которую, несмотря на ее дурноту и вставные зубы, Александр Сергеевич по уши влюбился. Ссора племянника с дядей кончилась минут через десять мировой и… новыми увеселениями да пляской, причем Павел Исаакович за ужином возгласил, под влиянием Вакха:

[1] Гордин А. М. Пушкин в Михайловском. Л., 1939. С. 79.

[2] Пушкин А. С. Письмо Н. Н. Раевскому, вторая половина июля (после 19-го) 1825 (№ 149) // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л., 1979. Т. 10. С. 610 (пер. с фр.). Далее — ПСС, с указанием тома и страницы.

[3] Лотман Ю. М. А. С. Пушкин. Биография писателя // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., 1995. С. 103.

[4] Манкевич И. А. Повседневный Пушкин: Поэтика обыкновенного в жизнетворчестве русского гения. СПб., 2013. С. 7.

[5] Шебунин А. Н. Пушкин по неопубликованным материалам архива братьев Тургеневых // Временник пушкинской комиссии. Л., 1936. Вып. 1. С. 197.

[6] Пушкин Л. С. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // Лев Сергеевич Пушкин в кругу современников. СПб., 2005. С. 270.

[7] Бартенев П. И. Пушкин в Южной России // Бартенев П. И. О Пушкине. М., 1992. С. 132.

[8] Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. М., 2007. С. 39.

[9] Пушкин А. С. Дневники (1824. Ноября 19. Михайловское) // Пушкин А. С. ПСС. Т. 8. С. 17.

[10] На самом деле родных дочерей у П. А. Осиповой было четыре: две от первого брака с Н. И. Вульфом (Анна и Евпраксия), две от второго брака с И. С. Осиповым (Екатерина и Мария). Пятой была падчерица, дочь И. С. Осипова Александра.

[11] Мальцева Т. Ю. Ганнибалы и Пушкин на Псковщине. М., 1999. С. 19.

[12] Там же. С. 32.

[13] Пушкин А. С. Дневники (1824. Ноября 19. Михайловское) // Пушкин А. С. ПСС. Т. 8. С. 17.

[14] У Абрама Петровича Ганнибала было множество детей, но до взрослого возраста дожили четверо сыновей (Иван, Петр, Иосиф и Исаак) и три дочери (Елизавета, Анна, София). Исаак Абрамович Ганнибал по завещанию отца получил соседнее имение: сельцо Воскресенское с деревнями.