Повседневная жизнь Пушкиногорья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако ожидания все-таки были. А. П. Керн потом вспоминала, как состоялось их первое свидание в Тригорском: «…Мы сидели за обедом и смеялись над привычкою одного г-на Рокотова, повторяющего беспрестанно: „Pardonnez rna franchise“ и „Je tiens beaucoup à votre opinion“^[164], как вдруг вошел Пушкин с большой, толстой палкой в руках. Он после часто к нам являлся во время обеда, но не садился за стол; он обедал у себя, гораздо раньше, и ел очень мало. Приходил он всегда с большими дворовыми собаками, chien loup^[165]. Тетушка, подле которой я сидела, мне его представила, он очень низко поклонился, но не сказал ни слова: робость была видна в его движениях. Я тоже не нашлась ничего ему сказать, и мы не скоро ознакомились и заговорили»^[166].

Анна Керн была к тому времени опытной светской львицей, она вполне осознавала силу своего обаяния и умела им распорядиться. И Пушкин, всегда неравнодушный к женской красоте, под это обаяние подпал — хотел подпасть. Это была новая яркая интрига, которая разнообразила его скучную жизнь в затворничестве. Тригорские соседки, как бы они ни были милы, надоели за год близкого и постоянного общения. Нельзя сказать, чтобы он испытал сильное чувство, но все же увлекся. Увлечению этому способствовало и то обстоятельство, что Анна Петровна была начитанна, очень любила стихи, следила за его творчеством, к которому была весьма неравнодушна. Сама она признавалась: «Восхищенная Пушкиным, я страстно хотела увидеть его…»^[167] Одним словом, повод для взаимного притяжения был с обеих сторон.

О времени пребывания А. П. Керн в Тригорском (около месяца) остались только ее собственные фрагментарные воспоминания, никакими другими документальными материалами не подтвержденные, поэтому доверимся памяти героини этой истории. Анна Петровна была музыкальна и неплохо пела, впрочем, вероятно, ее вокальное искусство не выходило за рамки обычного в то время набора умений женщины ее круга. Мы помним, что на фортепиано играли все тригорские девушки, особенно отличалась в этом А. И. Осипова. Под фортепианный аккомпанемент однажды вечером в присутствии Пушкина Анна Петровна исполнила популярную венецианскую баркаролу на стихи слепого поэта И. И. Козлова:

Возможно, пела она не одна, а с кем-то из своих кузин, потому что в воспоминаниях писала: «мы пели этот романс Козлова на голос Benedetta sia la madre»[168]. Известная музыка М. И. Глинки к этим замечательным стихам Козлова еще не была написана, поэтому нужно приложить некоторые усилия, чтобы представить, как исполняли этот романс на мотив песни гондольера. В любом случае, Пушкину исполнение очень понравилось. Сама А. П. Керн в своих воспоминаниях нескромно подкрепляет это утверждение цитатой из письма Пушкина П. А. Плетневу: «Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его „Венецианскую ночь“ на голос гондольерского речитатива — я обещал известить о том милого вдохновенного слепца. Жаль, что он не увидит ее, но пусть вообразит себе красоту и задушевность — по крайней мере дай бог ему ее слышать!»[169]

Желая развлечь женское общество Тригорского, Пушкин принес прочитать вслух свою поэму «Цыганы», начатую на юге и законченную в Михайловском еще прошлой осенью. Поэма эта формально носила яркий романтический характер, однако развивала тему личной свободы куда более глубоко, чем это обычно случалось в литературе романтизма. Алеко — герой, страстно желающий вырваться из разнообразных оков, которые опутывали его жизнь в прошлом, казалось бы, достигший идеала в цыганском таборе, не свободен от самого себя. Убивая изменившую ему Земфиру, он оказывается не способным признать свободу святым правом другого человека. Думается, что поэма «Цыганы» с очерченной проблематикой, была выбрана Пушкиным для чтения в присутствии А. П. Керн далеко не случайно. Расчет был точным: «Впервые мы слышали эту чудную поэму, и я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу!.. Я была в упоении, как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения…»^[170]

Заметим, что Пушкин принес свою поэму, записанную, как вспоминает А. П. Керн, в большую черную книгу, на полях которой она успела разглядеть начерченные поэтом ножки и головки. Об этой книге вспоминали и другие мемуаристы. В пушкинской текстологии она получила наименование «третьей масонской тетради». Это третья и последняя по времени заполнения рабочая тетрадь Пушкина из числа полученных им еще в Кишиневе от Н. С. Алексеева, служившего чиновником особых поручений при генерале И. Н. Инзове и близко дружившего с Пушкиным. Алексеев был казначеем кишиневской ложи «Овидий», в которую входил, по-видимому, и сам Пушкин. После ее закрытия он принес поэту большие черные тетради, которые ранее предназначались для ведения документации ложи^[171]. А. Н. Вульф вспоминал о своем впечатлении от кабинета Пушкина: «..Две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник. Естественно, что я думал видеть летописи какой-нибудь ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил все мои предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь пишет он в ней стихи»^[172]. Известно, что в Михайловском Пушкин писал именно в «масонской» тетради, так что воспоминания А. П. Керн вполне достоверны, хоть и были написаны через много лет после событий, видимо, ее глубоко поразивших.

«Через несколько дней после этого чтения тетушка предложила нам всем после ужина прогулку в Михайловское. Пушкин очень обрадовался этому, и мы поехали. Погода была чудесная, лунная июньская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тетушка с сыном в одном; сестра, Пушкин и я — в другом. Ни прежде, ни после я не видала его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов; хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: „J’aime la lune quand elle éclaire un beau visage“^[173], хвалил природу и говорил, что он торжествует, воображая в ту минуту, будто Александр Полторацкий остался на крыльце у Олениных, а он уехал со мною; это был намек на то, как он завидовал при нашей первой встрече Александру Полторацкому, когда тот уехал со мною. Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад,

с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать. Тетушка, приехавши туда вслед за нами, сказала: „Mon cher Pouchkine, faites les honneurs de votre jardin à Madame“^[174]. Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, выражался о ней увлекательно, восторженно и в конце разговора сказал: „Vous aviez un air si virginal; n’est-ce pas que vous aviez sur vous quelque chose comme une croix?“^[175]»^[176]. Описанная поездка была почти ночной — во всяком случае вечерней, и происходила она 18 июля 1825 года.

Эта точная дата известна потому, что на следующий день после поездки в Михайловское А. П. Керн уезжала обратно в Ригу к мужу, с которым недавно снова сошлась. Вместе с нею на время отбывали из Тригорского и П. А. Осипова со старшими дочерьми. Пушкин оставался в своем «торжественном одиночестве» надолго. Он пришел проститься и принес в подарок А. П. Керн изданную 1-ю главу «Евгения Онегина», в книжку был заложен вчетверо сложенный листок с теми стихами, с которых мы начали эту историю. Как вспоминала впоследствии Анна Петровна: «Когда я сбиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, не знаю»^[177]. В любом случае, адресат стихотворения нашла для него замечательное применение. Близко сойдясь в Петербурге с бароном Дельвигом и его женой Софией Михайловной, она отдала стихи для публикации в альманах «Северные цветы», который Дельвиг тогда издавал. А впоследствии М. И. Глинка, который тоже был вхож в семью А. П. Керн, положил их на музыку.

Экземпляр, который Пушкин подарил ей в день отъезда, не сохранился. Но никакое другое из лирических произведений Пушкина не наделало, пожалуй, столько шума, как этот адресованный А. П. Керн мадригал. Дело здесь, конечно, не только в выдающихся поэтических достоинствах текста, которые, без всякого сомнения, налицо, но, вероятнее всего, — в самой личности Анны Петровны, которая сумела широко его популяризовать, окружить ореолом тайны, сгустить вокруг него всевозможные догадки, которые ее собственная жизнь с очевидностью допускала.

В Михайловском между Пушкиным и А. П. Керн никакого серьезного романа не возникло. Все дело ограничилось, судя по всему, куртуазной влюбленностью поэта и кокетством светской красавицы. Не будем забывать и про атмосферу игры, которая царила в Тригорском и бросала на все отношения оттенок легкой пародии и шутки. Пройдет всего несколько дней, и Пушкин напишет в письме влюбленной в него А. Н. Вульф о ее кузине: «…Каждую ночь гуляю я по своему саду и говорю себе: она была здесь; камень, о который она споткнулась, лежит на моем столе подле ветки увядшего гелиотропа. Пишу много стихов, — все это, если хотите, очень похоже на любовь, но, клянусь вам, что о ней и помину нет.

Если бы я был влюблен, то в воскресенье со мною сделались бы конвульсии от бешенства и ревности; а мне было только досадно. Однако мысль, что я ничего для нее не значу, что пробудив и заняв ее воображение, я только потешил ее любопытство; что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни рассеяннее среди ее триумфов, ни мрачнее в дни грусти; что прекрасные глаза ее остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же раздирающим сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого; нет, не говорите, а то это очаровательное создание насмеется надо мною. Но скажите ей, что уж если в ее сердце нет для меня тайной нежности, если нет в нем таинственного, меланхолического ко мне влечения, то я презираю ее, понимаете ли? Да, презираю, несмотря на все удивление, которое должно возбудить в ней это столь новое для нее чувство»^[178].

Прекрасные глаза А. П. Керн довольно быстро остановились не на безымянном рижском франте, как предполагал Пушкин, а на собственном двоюродном брате — Ал. Н. Вульфе, с которым у нее начался продолжительный роман. Видимо, Пушкин был осведомлен о его ходе, поскольку примерно через год делал соответствующие намеки в письме своему тригорскому товарищу в Дерпт: «…что делает Вавилонская блудница Анна Петровна? <…> Мое дело — сторона; но что скажете вы?»^[179] Для успокоения читателей и восстановления репутации Пушкина как покорителя женских сердец и умелого ловеласа отметим, что впоследствии, а точнее, в феврале 1828 года, роман между ним и А. П. Керн всё же состоялся, но эта история носит уже отчетливый петербургский характер и не имеет к Михайловскому прямого отношения.

В пушкинском же имении остался топоним, который навсегда связал Анну Петровну Керн с поэтом и его жизнью в псковском изгнании. Одна из старинных ганнибаловских липовых аллей в 1920-х годах получила название «аллеи Керн» — вероятно, из-за массивных корней вековых лип, показавшихся на поверхности дороги и наводивших на мысль о том, что здесь легко споткнуться во время ночной прогулки. Вспомним мемуар самой Анны Петровны о запущенном саде «с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам». Однако в таком случае упустили из виду свидетельство самого Пушкина: «камень, о который она споткнулась, лежит на моем столе». Но такие детали важны разве только для сознания ученого, народная топонимия ими пренебрегает.

Ольга Калашникова и другие

Отметим одну бытовую деталь: прямо напротив двери в пушкинскую комнату, по словам И. И. Пущина, помещалась комната няни со множеством пяльцев — девичья. Арина Родионовна «по выслуге лет» и благодаря почетной должности кормилицы и няни господских детей занимала в поместье особое положение. Она должна была приглядывать за дворовыми девушками и руководить их работой по дому. Известно, что Арина Родионовна с детства была обучена всевозможным крестьянским ремеслам: умела прясть, ткать, шить, вышивать, вязать и плести кружева^[180]. Крепостные девушки собирались в няниной комнате и работали под ее руководством, проходили они туда неизменно мимо пушкинской двери.

Пущин описывает, как они вместе с хозяином ходили смотреть на работу молодых швей. «Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений»^[181]. Пушкину, неравнодушному к женской красоте, такие наблюдения, конечно, скрашивали его заточение. Но примечателен молчаливый монолог, который состоялся между хозяином и его гостем в няниной комнате при созерцании работающих девушек. Пущин сообщает: «Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным исключительным его положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я в свою очередь моргнул ему, и все было понятно без всяких слов»^[182]. В. Ф. Ходасевич один из первых обратил внимание на этот эпизод и сделал свои предположения, связав образ крепостной возлюбленной поэта с соответствующим фрагментом «Евгения Онегина», в котором действительно довольно точно воспроизводится обиход собственно пушкинской жизни в Михайловском:

Ходасевич пишет: «Упоминание о девушке наряду с прогулками, обедом и т. д. здесь не случайно: оно определяет то место, какое в тогдашней жизни Пушкина могла занимать девушка, замеченная Пущиным. Онегинская „черноокая белянка“ — это отчасти ее портрет. То была легкая, неглубокая связь. От нее и остался такой же легкий, набросанный мимоходом образ крепостной красавицы. Связывать же легкий очерк онегинской девушки с героиней пушкинского романа мы можем, основываясь на ясных словах поэта: „В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь“ (Письмо к Вяземскому, 27 мая 1826 г.)»^[183]. Вслед за Ходасевичем сходный вывод делает и В. В. Набоков, но с некоторыми поправками. В своем комментарии к «Евгению Онегину» он против «белянки черноокой» напишет: «Пушкин скрывает автобиографическую аллюзию под маской буквального перевода из Андре Шенье, которого он, однако, не упоминает ни в одном из примечаний. Я решительно против проявления интереса к биографической подоплеке литературных произведений <…>. Но практически нет сомнений, что с помощью приема, необычного в 1825 г., наш поэт замаскировал в данной строфе свой личный опыт — а именно, любовную связь, которая у него была тем летом в Михайловском, материнском имении Пушкиных, с красивой крепостной девушкой <…>»^[184]. Набоков, как всегда, сам себе противоречит или сознательно играет с читателем. Одно из двух: либо следует признать заимствование, либо стоит говорить об автобиографической точности. Далее Набоков подробно останавливается на этом образе и показывает, что заимствование из Шенье было точным, как он выражается, «буквальным», переводом. В глазах Набокова это хитроумная маска, которой поэт прикрывает личное переживание. Учитывая игровой характер самого «Евгения Онегина», с этим, конечно, нетрудно согласиться. Но все-таки указания на конкретный роман с крепостной в этом отрывке нет, как тем более не содержится описания внешности героини этого романа.

В реальности роман, однако, был. Имя крестьянки установил еще П. Е. Щеголев^[185], а о подробностях этой истории до сих пор можно строить предположения. По мнению Щеголева, крепостной роман Пушкина начался, очевидно, после отъезда родителей в Петербург, когда он остался один в имении и наконец свободнее вздохнул — в декабре 1824 года. Героиней романа была дочь приказчика, или, если говорить более возвышенным языком, управляющего имением Михаила Ивановича Калашникова Ольга. До начала декабря в Михайловском отсутствовал и отец Ольги, отправившийся в столицу с поручениями в качестве сопровождающего О. С. Пушкиной, уехавшей из деревни прежде родителей. Ольге Калашниковой только-только исполнилось 19 лет, когда Пушкин появился в Михайловском в августе 1824 года. Обычно в таком возрасте крестьянки уже имели собственную семью, но она была не замужем. Ольга числилась в «сенных девках», то есть выполняла работы по дому. Описания внешности Ольги не существует, поэтому исследователи этой истории, как мы видели, чаще всего используют произведения Пушкина, чтобы создать хоть какое-то представление о ее облике и характере. Мы же будем помнить, что прототип всегда отличается от художественного образа, даже если мы точно знаем, как тесно они связаны между собой. «Она очень мила»^[186] — так писал Пушкин о ней князю П. А. Вяземскому — фактически это все, что нам известно о крепостной возлюбленной поэта. Пристальный взгляд приехавшего на один день в Михайловское Пущина сразу же выделяет ее среди других девушек, приходивших к Арине Родионовне заниматься шитьем. Значит, было в ней что-то такое, что делало ее не похожей на других крестьянок.

Как пишет Щеголев, «только при покровительстве няни могла длиться связь Пушкина с Ольгой Михайловой: в узкой ограниченности барского дома и усадьбы от няни не укрылось бы ни одно вожделение любезного ее сердцу питомца»^[187]. Это, конечно, бросает новую краску как на сам роман, так и на образ няни Пушкина.

В 1825 году отец Ольги М. И. Калашников, крепостной человек Пушкиных, был назначен ими управляющим в другое, нижегородское имение — Болдино. Весной 1826 года, как только просохли дороги, семейство Калашниковых стало собираться к новому месту жительства. Как раз в это время, по предположению биографов Пушкина, поэт узнал, что Ольга беременна.

Как остроумно замечает М. Д. Филин, «родители Ольги, кажется, пока ни о чем не подозревали — но это обстоятельство было только слабым утешением. Александр Пушкин понимал, что он в одночасье превратился из беззаботного любовника в похотливого „злодея“ — того самого, из собственной „Деревни“»^[188]. Калашников с семьей ехали в Болдино через две столицы — Петербург и Москву, и Пушкин придумал, как ему казалось, хороший выход из создавшегося положения. Он обратился к своему другу П. А. Вяземскому со следующей просьбой: «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи) <…>. При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей богу… но тут уж не до совести»^[189]. Однако Вяземский, вероятно, справедливо удивился романтическому рвению своего приятеля и ответил в благодушно-иронической манере, что не видит способа и смысла отрывать девушку от ее семьи: «Мой совет: написать тебе полу-любовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда, волею Божиею, ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде»^[190]. Судя по дальнейшей переписке между друзьями, Пушкин так и сделал.

Биографами Пушкина установлено, что Ольга Калашникова приехала со своей семьей в Болдино и там вскоре родила сына, которого нарекли Павлом. Мальчик прожил всего два месяца. Дальнейшая жизнь Ольги тоже более или менее вырисовывается, но здесь не место подробному рассказу о ней^[191]. Скажем только, что Пушкин практически до смерти своей помнил об этом своем романе и помогал Ольге и ее семье, хотя М. И. Калашников как в Михайловском, так потом и в Болдине усердно и беззастенчиво обворовывал и обманывал своих хозяев. Да и сама Ольга проявила впоследствии немалые способности к расчету и спекуляции на прежних отношениях с барином.

В мае 1831 года дворовая девка Ольга Михайловна Калашникова получила от него вольную, что позволило ей выйти замуж за мелкопоместного дворянина Ключарева. По просьбе Ольги в дом Пушкиных взяли в услужение ее брата Василия; опять же по ее просьбе Пушкин помогает ей деньгами, дает согласие стать крестным ее сына, выплачивает пособие уже отставленному от управления Болдиным отцу Ольги, который достоин был совсем иного обращения. Одним словом, несет на себе этот крест даже тогда, когда ему, казалось бы, было совсем не до Калашниковых. Последняя просьба Михаила Калашникова об увеличении пособия поступила к Пушкину за месяц до его гибели. Жалуясь на свое нищенское состояние, Калашников многозначительно напоминает: «…еще на руках моих нещасная дочь»^[192]. Еще десятилетие спустя откликался на разные голоса роман, так скрасивший 25-летнему Пушкину его пребывание в Михайловском, давший ему новую энергию для творчества и отчасти заставивший примириться с участью изгнанника. Заметим попутно, что Михаил Иванович Калашников прожил до восьмидесяти четырех лет и в глубокой старости давал интервью одному из первых биографов Пушкина — П. В. Анненкову, рассказывая ему были и небылицы о Ганнибалах. Как и когда закончилась жизнь Ольги Калашниковой — неизвестно.

Был ли это единственный «роман» Пушкина с крестьянской девушкой за все время пребывания в Михайловском, или таких крепостных красавиц было несколько, сказать чрезвычайно трудно. В. В. Вересаев считал, что вполне могло быть множество. Во всяком случае, он был убежден, что «фигурка», на которую обратил внимание И. И. Пущин в январе 1825 года, выделялась среди других девушек не особой миловидностью и утонченностью, а совсем наоборот — объемом. Вересаев пишет: «Почему привлекла внимание именно фигурка, а не лицо? Какие „заключения“ делает Пущин, глядя на девушку, почему боится „оскорбить“ Пушкина своею догадкою? Что такое было понято без всяких слов? Ясно, что девушка была беременна. Замужние женщины обычно уже не работали с дворовыми девушками — и вполне естественна была его догадка. И он взглядом спросил Пушкина: „что, брат, твое дело?“ И Пушкин в ответ улыбнулся значительно: „Мое“»^[193]. Таким образом, письмо Пушкина Вяземскому с просьбой позаботиться о ребенке беременной Ольги Калашниковой — это уже совсем другой эпизод, случившийся по прошествии года^[194].

Догадки Вересаева наголову разбивает другой пушкинист, П. Е. Щеголев. Приведем развернутую цитату из его книги, поскольку она кажется нам остроумной и точной: «На каком же месяце Пущин застиг беременную девушку? Вересаев правильно приводит даты приезда Пушкина в Михайловское 9 августа 1824 года и посещения Пущина 11 января 1825 года, и устанавливает пятимесячный срок беременности для девушки, исходя, очевидно, из непреклонного убеждения, что первым делом Пушкина по прибытии в Михайловские сени было растление крепостной девицы. Как это, однако, соответствует психическому состоянию, в котором пребывал Пушкин в первые дни жизни в Михайловском!

Но пусть точка в точку пять месяцев, если этого желает пушкинист Вересаев! Но врач Вересаев сочтет ли возможным утверждать, что не акушер, не медик, а просто молодой человек, вроде Пущина, может сразу по первому взгляду опознать беременность пяти месяцев, да еще женщины, рожающей в первый раз, да еще в таких условиях, в каких находился Пущин? Нет, пятимесячная беременность не может быть опознана не специалистом — этот решительный ответ я получил от целого ряда практиков-гинекологов. А если отойти от максимализма Вересаева и считать, что Пушкин и не сразу, и не в первые дни по приезде занялся любовными делами с крестьянской девой, то тогда Вересаеву пришлось бы исчислять беременность не пяти, а всего лишь на пятом месяце, а в это время только по внешним признакам, без осмотра, не разберется и акушер. А раз это так, раз врач побивает пушкиниста, то аннулируется и открытие Вересаева, исключается всякая возможность иного толкования рассказа Пущина, кроме простого и ясного. А затем надо сказать на чистоту. Помещичий уклад нам известен: ежели бы беременность крепостной девки бросалась сразу в глаза, как она бросилась Пущину — Вересаеву, то эта „тяжелая“ девушка уже не сидела бы среди дворовых швей и не кидалась бы в глаза своим „срамом“. Этот срам уже был бы покрыт так, как он был покрыт в 1826 году. Толкование Вересаева просто вздорно…»^[195].

Слабое место Вересаева было в том, что в своих исследованиях он строго следовал изобретенному им принципу «двух планов», считая, что биографический, реальный Пушкин разительно отличался от Пушкина-поэта: «В жизни — суетный, раздражительный, легкомысленный, циничный, до безумия ослепляемый страстью. В поэзии — серьезный, несравненно мудрый и ослепительно светлый, — „весь выше мира и страстей“»^[196]. Как любая схема, наложенная на живой, многообразный и очень сложный материал, эта концепция кажется настолько примитивной, что ей не стоит особенно доверять. Уже современники В. В. Вересаева развернули против него целую войну. В своей рецензии на его книгу Ходасевич резонно замечал: «Естественно, что „лире“ поверял Пушкин не те мысли и чувства, которые поверял брату, или жене, или даже Дельвигу. Тут нет „разрыва“, а есть разница в преломлении»^[197]. Ходасевич в данном случае, конечно, прав, хотя автобиографизм творчества Пушкина им тоже был преувеличен. Не располагая сведениями об Ольге Калашниковой, которыми располагал П. Е. Щеголев, он строил предположения о ее дальнейшей судьбе, исходя из сюжета недописанной сказки Пушкина «Русалка». Он писал: «Как ни тяжело это высказать, все же я полагаю, что девушка погибла: либо еще до прибытия в Болдино, либо вскоре после того. Возможно, что она покончила с собой — может быть, именно традиционным способом обманутых девушек, столько раз нашедшим себе отражение и в народной песне, и в книжной литературе: она утопилась»^[198]. Как мы уже знаем, Ходасевич счастливо ошибался в своих гипотезах.

Итак, нужно повторить, что мы не знаем достоверно и вряд ли когда-нибудь узнаем, была ли связь с Ольгой Калашниковой единственным «крепостным романом» Пушкина за время его Михайловской ссылки. Фактически нам больше ничего не известно, логически можно предположить многое. Чтобы представить себе, как могли складываться отношения между барином и крестьянкой, прочитаем рассказ Акулины Скоропостижной, дочери священника Воскресенского храма села Воронич, отца Иллариона Раевского, того самого, который, по просьбе Пушкина, служил панихиду по Байрону.

Илларион Евдокимович Раевский был прозван местными крестьянами Шкодой. Возможно, прозвище носило отпечаток его собственного характера и натуры, но скорее всего, это было порицание, которым часто пользовался отец Илларион в беседах со своими духовными детьми — местными крестьянами. Значение прозвища, как кажется, пояснений не требует. Отличался он также необыкновенным талантом — умением разжалобить собеседника, выпрашивая у более состоятельных людей различные материальные блага для своей семьи: дрова, сено, продукты питания, землю… Семья его состояла из жены, дочери Акулины и сына Александра, который учился в Псковском духовном училище и которого надо было содержать. Кроме того, в семье появился подкидыш: под двери дома священника ночью кто-то принес новорожденную девочку. Девочку Раевские оставили у себя, назвали Евдокией и воспитывали как родную дочь. «Усыновление подкинутых детей не было редкостью. При просмотре метрических книг разных уездов и церквей выяснилось, что за год число брошенных младенцев иногда составляло чуть ли не половину новорожденных. Так, в метрических книгах Торопецкой Богоявленской церкви за 1827 год записано, что из 26 рожденных младенцев — 10 от неизвестных родителей и 2 — незаконнорожденные. Указано точно места, куда их подкинули: „найден при церкви“, „у дома купца“, „у дома солдатки“, „на крыльце у бездетных супругов“, но чаще — „на распутье дорог“. Найденных подкидышей обязательно крестили, давали имя, а вместо отчества писали — Богдановы, то есть Богом данные»^[199].

[164] Простите мою откровенность; я слишком дорожу вашим мнением (фр.).

[165] Волкодавами (фр.).

[166] Керн А. П. Воспоминания о Пушкине. С. 34–35.

[167] Там же.

[168] Керн А. П. Воспоминания о Пушкине. С. 37.

[169] Пушкин А. С. Письмо П. А. Плетневу, не позднее 19 июля 1825 (№ 141) // Пушкин А. С. ПСС. Т. 10. С. 121.

[170] Там же. С. 36.

[171] См. об этом: Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД, № 836: История заполнения // Пушкин А. С.: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 121–147.

[172] Вульф Ал. Н. Дневник 1827–1842 годов: Любовные похождения и военные походы. Запись от 16 сентября 1827 г. С. 37.

[173] Я люблю луну, когда она освещает прекрасное лицо (фр.).

[174] Мой милый Пушкин, будьте же гостеприимны и покажите госпоже ваш сад (фр.).

[175] Вы выглядели такой невинной девочкой; на вас тогда было что-то вроде крестика, не правда ли? (фр.).

[176] Керн А. П. Воспоминания о Пушкине. С. 36–37.

[177] Там же. С. 37.

[178] Пушкин А. С. Письмо А. Н. Вульф, 21 июля 1825 (№ 142) // Пушкин А. С. ПСС. Т. 10. С. 606 (пер. с фр.).

[179] Пушкин А. С. Письмо Ал. Н. Вульфу, 7 мая 1826 (№ 193) // Там же. С. 160.

[180] О детстве Арины Родионовны и другие биографические сведения о ней см.: Ульянский А. И. Няня Пушкина. М.; Л., 1940.

[181] Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 71.

[182] Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. С. 71.

[183] Ходасевич В. Ф. Русалка: Предложения и факты // Современные записки. 1924. Кн. XX. С. 310.

[184] Набоков В. В. Комментарии к «Евгению Онегина» А. Пушкина. М., 1999. С. 457.

[185] Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 47.

[186] Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому, вторая половина (не позднее 24) мая 1826 // Пушкин А. С. ПСС. Т. 10. С. 160.

[187] Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 49–50.

[188] Филин М. Д. Ольга Калашникова. М., 2013 (серия «ЖЗЛ»). С. 37–38.

[189] Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому, конец апреля — начало мая 1826 (№ 192) // Пушкин А. С. ПСС. Т. 10. С. 159.

[190] Цит. по: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 21–22.

[191] Подробности о судьбе Ольги Калашниковой см.: там же; Вересаев В. В. Спутники Пушкина; Куприянова Н. И. К сему: Александр Пушкин. Горький, 1988.

[192] См.: Куприянова Н. И. К сему: Александр Пушкин. С. 138.

[193] Вересаев В. В. Крепостной роман Пушкина // Вересаев В. В. В двух планах. М., 2000. С. 140–141.

[194] Там же.

[195] Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. С. 28–29.

[196] Вересаев В. В. В двух планах: О творчестве Пушкина // Вересаев В. В. В двух планах. С. 14.

[197] Ходасевич В. Ф. В. Вересаев. В двух планах. Статьи о Пушкине. М., 1929. С. 205 // Современные записки. 1930. Вып. XLIV (34). С. 528.

[198] Ходасевич В. Ф. Русалка: Предложения и факты // Современные записки. 1924. Кн. XX. С. 317.

[199] Новиков Н. С. Легенды и были Пушкиногорья: По архивным изысканиям // Михайловская пушкиниана. Вып. 44. Сельцо Михайловское, 2007. С. 64.