Но на сей раз вспышки ярости, которой подсознательно опасалась Рэлико, не было.
Мелькнула кривая улыбка.
— В таком случае, наверное, действительно лучше узнать об этом сейчас, хотя мне до сих пор сложно поверить… Я словно угодил в худший ночной кошмар наяву. Ты… — он помедлил. — Ты навсегда уезжаешь?
Лгать Рэлико не стала.
— Не знаю… не думаю. Я не училась на жрицу и пока еду лишь в паломничество по святым местам. Но я бы хотела стать жрицей. Если не передумаю и если мне не откажут — возможно, изберу этот путь. Но я думаю, что еще вернусь домой — надеюсь, с очищенной душой и успокоившимся сердцем.
— Ты стала мучительно честной, Рэлико, — сдавленно произнес Рихард. Тяжело вздохнул. И нехотя произнес: — Возможно, ты и впрямь нашла свой путь, как веришь сама.
Он протянул ей руку. Поколебавшись, девушка вложила холодные пальцы в широкую ладонь, и их осторожно, но крепко сжали сначала одной рукой, затем двумя.
На сей раз ее прикосновение не причинило ни боли, ни неудобства.
— Я действительно любил и люблю тебя — как умею, Рэлико. Моя любовь не жертвенна и не возвышенна, прости. Прошу, не возражай только, дай договорить… Напиши мне в дороге. Хоть одно письмо. Матушка наверняка будет настаивать на том, чтобы устроить очередные смотрины… Но я буду ждать весточки от тебя — возможно, дождусь и тебя саму, и тогда что-то изменится. Быть может, я лишь тешу себя иллюзией, но я не хочу уступать тебя какому-то снежному богу!
Против воли слезы на глаза навернулись.
— Я помню, как увидела тебя, с отмороженной ногой, в заснеженном парке, — медленно произнесла она. — Твоя нога на глазах покрывалась инеем, я даже не думала, что холод может так… наглядно овладевать человеком. Я не знала сама, каким образом тогда убрала его, прежде чем помчаться за помощью. Но теперь я думаю, что это, видимо, и был знак благоволения снежного бога. Выходит, через меня он спас жизнь и тебе. Он не человек, а бог, он над нами, на недосягаемой высоте. О соперничестве здесь не может быть речи.
Он расслышал нотки горечи в этих словах, но комментировать не стал. Уже было сказано достаточно — и даже слишком много.
— Тебя же я прошу лишь об одном теперь, — прибавила Рэлико. — Простить меня и не вспоминать с гневом, если сможешь. Последнее, чего я хотела — это причинить тебе боль.
Он узнал в этих словах собственные и рассердиться просто не смог. Накатила муторная тяжесть, сдавливающая горло, вызывающая жжение в гортани.
— Если ты простишь меня.
Рэлико кивнула. Затем медленно отстранилась, сняла с пальца красивое кольцо с фиолетовым кристаллом и положила его на полку над камином, в котором угасал огонь. Двинулась было прочь, но в дверях вновь замерла, услышав хриплое:
— Я дождусь твоего возвращения, Рэлико. Между нами есть связь: я зову ее любовью, ты — дружбой, но как ни назови, она не исчезнет. Может, ты права, и это путешествие что-то изменит… Я дождусь — какой бы ты ни вернулась, к каким бы выводам ни пришла в своей этой поездке, которую я не могу не считать глупой. Быть может, нам суждено будет остаться лишь друзьями, пусть так… Но до тех пор — я не желаю тебя видеть. — И тихо прибавил: — Иначе будет слишком тяжело отпустить.
От этих его слов слезы все-таки навернулись на глаза.
Рэлико снова кивнула и вышла, позволив себе заплакать только в коридоре, зато уж там слезы полились от души. Из захваченной стужей комнаты донесся глухой удар и сдавленное рыдание, от которого сердцу стало больно.
В десять раз тяжелее, чем объяснение с родителями! Прав был папенька!
Как это, оказывается, больно — причинить боль другому! Никогда, никогда она не желала бы сделать это вновь! И если бы могла — забрала бы себе всю его боль, виновницей которой поневоле стала! Гадкие слова, угрозы, синяки, оставленные жесткими пальцами — это все были мелочи по сравнению с его искренним раскаянием и отчаянием. И обещанием дождаться ее, хотя она просила лишь об одном — о прощении!..
Может, и не будет ждать? Успокоится, раскаяние утихнет и перестанет глодать… Может, стихнет и боль, может, он найдет свое счастье… Рэлико очень на это надеялась!
Она вытерла слезы.
Но, по крайней мере, цель достигнута.
Когда жрица вернется из столицы, можно будет ехать. Больше ее ничто не держит здесь, кроме свадьбы подруги.
Как-то еще Арати воспримет новость о том, что второй свадьбы не будет?
"Прочь!" — произнес в кромешной тьме чистый, звенящий и смутно знакомый голос, и тьма вспыхнула всеми оттенками голубого, смеясь над ним…
Вздрогнув, весенний бог пробудился — в холодном поту, струйками сбегавшем по лицу и спине, с бешено стучащим сердцем. Мгновенная вспышка бешеной злости, такой, какую он испытал, стоя над телом Сачирэ, направленная на всех сразу и вместе с тем ни на кого в частности.
Затем пришла резкая, трезвая боль.
Анихи скорчился, столкнув со стола невысокий стаканчик с горячительным, ставший за последние месяцы его привычным атрибутом, и зашипел, ощутив сильнейшее жжение. Нестерпимо, болезненно горело что-то внутри.