Путешествие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стояла нереальная тишина. Ослепительное солнечное безветрие, колоннада стволов, пустынное почему-то шоссе.

Прошествовали безмолвно и скрылись в колоннаде две женщины и маленькая девочка с корзинкой, не спеша, не обращая внимания на меня.

Все так же безотказно сияло солнце, не было ни малейшего ветерка, но в тени сосенки, в легком ее аромате не ощущалось особой жары.

Совсем близко пролетела, как ни в чем не бывало, большая желтая бабочка — махаон…

Впереди было двадцать дней путешествия по неизведанному маршруту, шоссейными дорогами и проселочными, в одиночестве, без всякой страховки, на стареньком дорожном велосипеде «Прогресс». Впереди было неведомое.

Но не верилось ни в какие напасти. Я посмотрел на часы: половина пятого. А из Москвы выехал в двенадцать. Пяти часов не прошло! Но если бы даже сейчас, если бы даже сию вот минуту оказаться мне дома, то и тогда эти пять часов сегодняшней жизни вспоминались бы долго, и особенно запомнился бы этот вот миг — возвращение в детство.

Ну конечно же Ногинск, подмосковный город. Мальчиком жил я в Ногинске у тети, там были такие же вот сосны и сосенки, даже шоссе, похожее на это, такой же аромат и солнце. Мы играли в разведчиков, в разбойников, в принцев и королей, я собирал бабочек и жуков, и не было ничего более важного тогда, чем найти «герб», спрятанный чужим «королевством», или поймать махаона, или отыскать где-нибудь около пня рогатого жука-оленя… Махаонов теперь под Москвой почти нет, рогатых жуков тем более. Откуда взялась большая желтая бабочка?… И мне показалось, что не только в Ногинске, но именно здесь, на этом вот самом месте — на пятнадцатом километре шоссе Серпухов — Таруса, — я уже когда-то бывал. Словно жизнь моя прошла таинственный цикл, и вот вернулся, вернулся я наконец сюда, откуда когда-то так счастливо начиналось.

Отдохнув под сосной, я вновь покатил по шоссе, и теперь по сторонам встречались поля и деревья, которые опять словно старались напомнить мне что-то, опять что-то будили. Я оглядывался по сторонам в растерянности и даже какой-то неловкости — словно стыдно стало за то, что забыл, не навещал, — неблагодарно как-то.

Нельзя не навещать родных — грех, потому что все равно приходит время, когда становятся они тебе нужны, но тогда бывает, ты им уже чужой, и неожиданно оказываешься еще более одиноким. В юности — после Ногинска, когда мать уже умерла, а отец погиб, — я часто ездил на охоту или на рыбную ловлю или просто побродить по лесу. И на какой-нибудь затерянной лесной поляне мне вдруг казалось, что именно в этих деревьях, в этом вот самом воздухе, в этих теплых лучах жив дух моих родителей, заботящийся обо мне, оберегающий. Это были справедливые отец и мать, они зря не ругали меня и прощали и требовали лишь одного — уважения. И если у дерева росли ветви и листья, то я знал, что это то же, что мои руки и волосы, а птицы, зверьки и рыбы лишены были коварства и на добро отвечали добром.

Еще не доезжая Тарусы — дорога, судя по карте, приближалась к Оке, — на одном из поворотов я увидел ее, эту большую реку, — внизу, в красивых белых берегах. Легкий спуск, дощатый мостик, кусты у ручья, ветлы. Поворот, разбитое шоссе, объезд, лужицы воды в колеях. Слева внизу — Ока, широкая панорама.

Не снижая скорости, я почему-то мчался дальше, увозя с собой эту освещенную солнцем ширь, боясь поверить, сдерживаясь, чтобы не остановиться и не вернуться.

Встретив дорогу, которая шла налево, в сторону реки, я свернул.

Сначала было паровое, недавно вспаханное поле, затем лесок и снижение. Я въехал в березовую рощицу, слез со своего верного друга, повел его рядом, держа за руль. Он ехал послушно и плавно, только нагруженный багажник слегка поскрипывал. Я был как в зеленом аквариуме, солнце мелькало сквозь листья, высокая непримятая трава послушно раздвигалась, сзади оставался едва заметный след.

Высоко подняв узкую голову с яркими оранжевыми пятнами на затылке, прополз — как проплыл — в девственной траве черный уж. Над травой видна была только голова и часть туловища, похожая на узкий и хищный торпедный катер, с шипением рассекающий зеленую воду. Я подошел ближе, но, увеличив скорость, «катер» уклонился от встречи.

За деревьями был обрыв, а под обрывом — Ока.

Самое детство мое — еще до Ногинска, еще когда живы были мать и отец, — вернее, даже не детство, а одно лишь лето давней, таинственной той поры прошло в Озерах, городке на Оке, и, может быть, именно поэтому, увидев перед собой эту реку, я опять почувствовал себя вне времени.

Спокойно лежала она внизу, под теплыми лучами солнца, ярко белели обнаженные песчаные берега, слева был изгиб и справа изгиб, а вода была гладкая, почти неподвижная, не было ветра. И было в этой спокойной и доброй красоте реки что-то женское.

Пришлось довольно долго идти по берегу прежде, чем нашелся более или менее сносный спуск.

А спустившись к ней, окунувшись в ее конечно же теплую воду, я уж и вовсе чуть не расплакался от жалости к себе и от стыда. Наконец-то почувствовал я опять полузабытую ласку, и стыдно было за столь долгое отсутствие, и уж теперь я как-то совсем был уверен, что все это когда-то бывало — такое вот мое купание в этой реке — и с тех пор ничего, ну ровным счетом ничего здесь не изменилось. Даже этот сероватый песок и хрустящие под ногами ракушки, даже чахлые кустики на обнажившихся, обмелевших от жары берегах были как прежде. Так же постепенно понижалось дно на плесе, так же принимала к себе и мягко несла желтоватая стремительная вода и плыл мимо крутой, усыпанный большими камнями и поросший соснами левый берег.

Да, я был возвратившимся блудным сыном, искавшим счастья на стороне, не нашедшим его, вернувшимся. Меня не было долго, но здесь все по-прежнему, и меня любят по-прежнему, меня простили.

Какой-то мужчина и мальчик копошились на берегу, развели костер. Их «Москвич» стоял недалеко от воды — каким чудом они съехали вниз по такой крутизне? Отец и сын. Дым костра поднимался медленно и таял, достигнув маленьких домиков наверху. Мой верный, мой двухколесный «конек-горбунок», мой друг, оставленный у куста, казался с воды трогательно маленьким, совсем игрушечным — он ждал меня. Руль и обода блестели па солнце…

Когда, выйдя из воды, я оделся и начал выводить велосипед на тропинку, что бежала вдоль берега под обрывом, вдалеке из-за поворота, против солнца, показалась большая толпа. Люди шли по тропинке навстречу мне, их было много, они шли в красноватом солнечном мареве — посланцы, вестники издалека. Приблизились. Совсем молодые ребята, пионеры из лагеря, москвичи, мальчики и девочки лет по двенадцати…

По тропинке вдоль берега я не проехал и километра. Она и с самого начала была узкой, рискованно петляющей между большими булыжниками, быстро ехать было нельзя — а время все-таки неуклонно шло к вечеру, — и, когда тропинку стали наглухо перегораживать огромные валуны, я решил, что нужно подниматься наверх и возвращаться к дороге, иначе не успею в Тарусу дотемна.

Передо мной высилась почти отвесная, поросшая кое-где травой, кустарником и маленькими деревцами, а кое-где просто осыпающаяся стена берега — отвесный склон дикой горы… Местами все же виднелись и более пологие участки, на которых упорно держались прямые сосны, но упорство их казалось упорством отчаяния. Возвращаться назад не хотелось, а дальше по берегу впереди стена, казалось, была еще круче. И настолько я был уверен в своей удачливости, в своих вернувшихся вдруг силах, что, не думая, крепко ухватив велосипед за руль, смело ринулся на штурм обрыва.

Когда я сейчас вспоминаю эту стену и велосипед, который с рюкзаком как-никак весил все-таки кое-что и на своих больших колесах неудержимо стремился вниз, грозя увлечь за собой и меня, а уцепиться было не за что, да и нечем было цепляться, потому что обе руки были заняты велосипедом, и только чудо, казалось, поддерживало меня, не давая буквально загреметь вниз, и я все же упорно, медленно, сантиметрами, полз в гору — и вполз наконец еле живой! — когда я сейчас вспоминаю все это, я, разумеется, думаю, что нельзя было так рисковать, да и не к чему — в первый же день путешествия, на ночь глядя, — но тогда было все нипочем, и даже в самые рискованные моменты я ни на миг не терял уверенности в том, что все окончится благополучно.

Руки ныли, особенно бицепсы, тело намокло от пота — купание полетело к черту! — солнце уже было довольно низко, а мне еще ехать и ехать — надо ведь до шоссе добраться, а я понятия не имею, сколько до Тарусы и далеко ли вообще шоссе. Хорошо еще, что велосипед не пострадал… Но я чувствовал себя мужчиной.

Через двести метров выяснилось, что стоило проехать по тропинке вдоль берега еще немного, обогнуть мыс, и там прямо от берега начинался великолепный подъем зигзагами — дорога для автомашин…

И вот — шоссе Серпухов — Таруса, недавно отремонтированное, гладкое, сумерки, прохладный воздух, комары и мошки, бьющие в лицо, сумасшедшая гонка, головокружительная скорость на спусках, стадо коров и пастух, удивленно провожающий меня взглядом, и наконец мостик через реку Тарусу, приток Оки, первые домики и впереди — подъем на высокий бугор, россыпь изб и каменные дома.

Странное дело: сейчас, вспоминая, как я мчался к Тарусе, по пояс голый, в велошапочке с козырьком, в шортах, возбужденный этой гонкой, и как увидел Тарусу и первых женщин, что сидели на лавочках у плетней, и как у первых же решил спросить насчет ночлега — не хотелось сейчас одолевать подъем, да и искупаться надо бы успеть перед сном, и поесть что-нибудь, — а они ответили, что в городе есть гостиница, что меня, честно говоря, немного разочаровало (у жителей-то интересней!), хотя и успокоило, — я помню, что начало как будто темнеть. Да и по времени сколько уже прошло — в Серпухове был около четырех, а потом и дорога, и отдых, и купание, и этот подъем, и опять дорога. Да, еще помню, когда встретил пастуха со стадом, были сумерки, почти вечер… Но я столько еще успел увидеть и сделать в оставшееся до темноты время, что на самом деле не понимаю, как же это могло произойти.

Зная теперь, что в городе есть гостиница, а город — как раз там, на подъеме, я с трудом одолел этот подъем, едва не поддавшись искушению слезть с велосипеда и вести его рядом. После нескольких расспросов нашел наконец гостиницу — маленькое двухэтажное здание. Нужно было, наверное, переодеть шорты на брюки — кто их знает, как здесь принято, — но я лихо соскочил с велосипеда, прислонил его к забору и решительно направился к администратору. Вежливая женщина в окошечке сказала, что да, места у них есть. И даже найдется куда велосипед поставить.