— Что ты имеешь в виду?
Он глубоко вздохнул и потряс головой, пытаясь за поддельным раздражением скрыть волнение.
— Слушай, ты хочешь попробовать все сначала? Ну, как говорят, любовь среди руин… Может, попытаемся склеить осколки?
Шарлотта не знала, что ответить. Она чувствовала только одно: после того, что произошло между ними, она сильно изменилась, и ей уже никогда не будет так больно, потому что какая-то часть ее души стала невосприимчивой к боли. Шарлотта подумала о тех маленьких морских существах, которые бегают по дну океана, голые и уязвимые, пока не находят приют и защиту в раковинах. Вот и у нее теперь тоже есть своя раковина.
Она была смущена, задумчива и даже нежна. Чарли поцеловал ее, сначала тихонько, затем — со все возрастающей страстью. Шарлотта позволяла себя целовать, ласкать грудь, но она ничего не чувствовала. Или, точнее сказать, она не позволяла себе чувствовать. Этот человек, ее муж, ей очень нравился, но внутри нее как бы включился какой-то переключатель. Она его действительно любила и знала, что будет любить всегда. Но она знала также и то, что не может верить сейчас никому: ни ему, ни кому-нибудь другому. Даже сейчас, через полтора года после того, что между ними произошло, она хотела только одного: чтобы ее оставили в покое. Неужели это такое уж неисполнимое желание?
Она не смогла отдаться ему. Чарли был обижен и смущен, но очень скоро они легли спать на огромной гостиничной кровати, и он сразу уснул. А она еще долго тихо плакала, лежа рядом с ним.
На следующий день рано утром они распрощались в аэропорту Кеннеди, в зале ожидания компании «Люфтганза». Шарлотта улетала первым рейсом в Мюнхен, где хотела провести несколько дней и навестить своих друзей. Затем она должна была ехать дальше, в советскую неразбериху.
Оба они чувствовали себя страшно усталыми и разбитыми после прошедшей бурной ночи. Разговор часто прерывался длинными и неловкими паузами, которые они даже не пытались заполнить. Зал ожидания кипел вокруг них, подчеркивая суматохой охватившее их чувство меланхолии.
— Передавай привет отцу, — сказала Шарлотта, поднимая зеленую кожаную сумку и вешая ее на плечо.
— Шарлотта…
— Спасибо, что проводил меня. Ну, мне пора. Объявляют посадку на мой рейс.
— Шарлотта, это безумие…
Но она опять быстро перебила его, чувствуя, что не в состоянии обсуждать то, в чем сама еще не разобралась.
— Я постараюсь найти тебе эту русскую, Соню Кунецкую.
— Не мне, Шарлотта, я прошу тебя сделать это ради моего отца.
— Хорошо, ради твоего отца. — Она медленно и печально покачала головой. — Ты знаешь, между нами было что-то чудесное…
— Боже мой, Шарлотта, но оно и сейчас есть.
И тут она разрыдалась так, как будто долго-долго сдерживалась. Так оно, вероятно, и было. Чарли крепко обнял жену. Она положила подбородок на его ключицу, и он почувствовал, как горячие слезы потекли ему за воротник.
— Будь осторожен, Чарли, обещай мне быть осторожным.
— Я хотел тебе сказать то же самое.
Объявили посадку. Надо было идти.
Медленно и вяло Чарли вышел из здания аэропорта и, проходя мимо телефона, резко остановился. Он взял трубку, бросил монету и набрал номер отца.
Спустя несколько минут он повесил трубку и побежал ловить такси.
Элфрид Стоун лежал в больнице штата Массачусетс.
9
Москва
Убийство американской девушки прямо в стенах Кремля потрясло всех до глубины души. Было созвано внеочередное заседание советского правительства.
Президент Михаил Сергеевич Горбачев говорил с тихой яростью. Члены Политбюро давно привыкли к его вспышкам гнева, но даже его враги знали, что, когда он говорит таким тоном, с ним лучше не спорить и не перебивать его.
— Бомба взорвана русским, — ровно говорил он. — Он был застрелен на том же месте. Поэтому теперь нет ни малейшей возможности проследить его связь с подрывной организацией.
Он снял очки в стальной оправе и оглядел всех сидящих за столом. Но никто ничего не сказал, все сидели, нахмурив брови и озадаченно покачивали головами.
— Товарищи, этот взрыв привлек к нам внимание всего мира, это главное. Нас уже воспринимают как режим, который не в состоянии справиться сам с собой.