По выражению моего лица и тону он понял, что, несмотря на мое отчаянное положение, я сохранял присутствие духа и, не колеблясь, пустил бы ему пулю прямо в лоб.
– Если вы дошли уж до точки, что готовы прикончить меня, – произнес Эйслер с поразительным хладнокровием, – то не добьетесь ничего хотя бы потому, что не уйдете из этого кабинета. Выстрелы услышит не только секретарша, но и чувствительные элементы, установленные здесь и реагирующие на резкие движения и звук.
Он говорил неправду – я это сразу усек. И он, понятное дело, боялся: такое с ним прежде никогда не случалось.
– Даже если предположить, – продолжал он, – что я выложу вам нужные сведения, которых у меня и в помине нет, все равно вы никак не выберетесь из банка – это уж как пить дать.
Вот здесь он, похоже, говорил правду – я это здорово почувствовал, хотя для того, чтобы понять логику его рассуждений, обладать особо острым восприятием было совсем не обязательно.
– Но я готов положить конец этому безрассудству, – продолжал Эйслер. – Если вы положите пистолет и немедленно уберетесь прочь, шума я поднимать не буду. Я понимаю, что вы находитесь в отчаянном положении. Но угрозами от меня все равно ничего не добьетесь.
– Но мы вам вовсе не угрожаем, – возразил я. – Нам нужны всего лишь сведения о вкладе, который по банковскому законодательству и Америки, и Швейцарии принадлежит моей супруге.
Со лба Эйслера покатились две струйки пота, прорезав глубокие линии. Решимость его заметно отступала, и вновь я услышал поток его мыслей, некоторые из них были сердитые, другие – жалобные. Он явно колебался в душе.
– А что, кто-нибудь забирал золото из этого хранилища? – спокойно спросил я.
«Никто, – отчетливо услышал я его мысль. – Никто».
Он закрыл глаза, как бы приготовившись к выстрелу, который оборвет его жизнь. Теперь пот катился с него градом.
– Не могу сказать, – прошептал он.
Значит, никто золота отсюда не забирал. Но все же…
И тут мне вдруг пришла в голову другая мысль: «А что, если другая половина золота сюда вовсе и не вкладывалась, а стало быть, никуда отсюда и не переводилась?»
Я все время держал пистолет в руке, а тут стал медленно приближать его к голове Эйслера, пока ствол не коснулся виска, и слегка прижал его. Пистолет даже немного спружинил, образовав вокруг ствола заметные белые круги на виске.
– Не надо, пожалуйста, – прошептал он. Так тихо, что я едва расслышал его просьбу.
Теперь его мысли заторопились и лихорадочно заскакали, я ничего не смог уловить в их хаосе.
– Отвечайте, – настаивал я, – и мы вас оставим в покое.
Он проглотил слюну, закрыл глаза и, опять открыв их, прошептал:
– Десять миллиардов долларов золотом в слитках. Наш банк получил это золото целиком.
– Ну и куда же его распределили?
– Половину поместили в хранилище. Вы сами видели это золото.
– А остальное?
Он опять сделал судорожный глоток.
– Остальное продано. Мы оказывали содействие при его продаже на рынке золота через брокеров, с которыми сотрудничаем на конфиденциальной основе. Оно было расплавлено, а затем переделано.
– А какова его стоимость?
– Да, наверное, пять… или шесть…
– Миллиардов?
– Да.
– Оно было обменено на ликвидные средства? Продано за наличные?