Экватор рядом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В начале 1966 года были осуществлены некоторые административные реформы: премьер-министру предоставлено право формировать кабинет, организовано министерство по делам земельной реформы (что лишний раз подчеркивает важность этой проблемы для Эфиопии), несколько расширены полномочия провинциальных органов власти.

…С площади Сыддыст-Кило гиды непременно ведут туристов или гостей столицы в аддис-абебский львятник. Площадь и небольшой сквер, Менафеша, где расположено жилище львов, — соседи.

Гербы многих стран украшены изображением гривастого хищника, хотя в некоторых из этих стран львов нет даже в зоопарках. А вот провинция Харар, на юго-востоке Эфиопии, пожалуй, единственное место в мире, где «цари зверей» не охраняются даже в заповедниках. Кстати Харар, и вообще юго-восток и юг Эфиопии, — основное место отлова зверя для аддис-абебского львятника. Короче говоря, эфиопский гербовый лев — отражение зоологической реальности.

Помню, в январе 1962 года помимо старожилов — восьми — десяти старых и пожилых львов — в загоне для молодняка крутило хвостами и нервно прохаживалось более полусотни львят. Меня поразило такое громадное «стадо», собранное в одном месте. Иногда заполняется третья секция львятника — для совсем крошечных сосунков. Туристы, попавшие в Менафеша в такие дни, чувствуют себя на седьмом небе: не часто приходится фотографироваться в обнимку с львами, пусть и грудного возраста.

Многие гости эфиопской столицы в своих заметках об Аддис-Абебе непременно вспоминают о львином рыкании, которое долетает до самых отдаленных уголков города. Я его не слыхал — то ли в дни моего пребывания в Аддис-Абебе хищники были довольны жизнью и вели себя отменно, то ли это рыкание заглушали другие шумы и звуки большого, растущего города.

Смотритель Менафеша может раздразнить льва и загнать его в удобный для фотографирования угол (так, чтобы на негативе не было видно решеток, — для имитирования съемки на воле!) или разрешить подержать в руках царька-сосунка. За определенную мзду, конечно. Это «зоологический» сервис.

В центре, в магазинах на Пьяцце, Дженерал Каннингем-стрит и Хайле Селассие-авеню, — сервис торговый, по высшему местному разряду. Там торгуют итальянцы, греки, армяне. Магазины в центре города пусты. Нас встречают как ближайших, любимых родственников. Рты до ушей, в глазах продавцов такое выражение, словно они ждут от нас до крайней мере тройного увеличения торгового оборота. Определив безошибочным чутьем, что мы из России, начинают разговор с восторженной фразы:

— «Восток», о! Гагарин, о! Космос, о!!

Чувствуем, что эти космические мотивы тесно переплетаются с торговыми, — такая восклицательная увертюра обычно сулит вздутые цены. Но мы уже немного научились ориентироваться в мире частного капитала, и, поняв это, торговцы резко сбавляют цены.

Покупаем фото- и кинопринадлежности. Изящная упаковка. «Грацие»[1] или «сэнкью»[2] на прощание. Бой несет полукилограммовый сверток до автомобиля. Если дождь — старается прикрыть вас зонтиком, торопится открыть дверцы машины. Потом — робкий, просящий взгляд.

Чаевые здесь называют турецким словом «бакшиш». Бакшиш ждут везде. В «ресторанном разделе» туристских путеводителей прямо говорится, что «чаевые желательны», иногда конкретно указывается сумма — 10–20 процентов от стоимости съеденного и выпитого.

Оставишь машину у гостиницы хотя бы на минуту — по возвращении вас непременно встретят двое-трое ребятишек с тряпками и ведром в руках. Автомобиль влажно блестит, а у мальчишек все тот же просящий взгляд.

Население города растет очень быстро, в основном за счет мигрантов из деревень и мелких городов, а емкость рынка рабочей силы почти не изменяется, остается бесконечно малой.

Новый Цветок не скупится на пищу для размышлений. В нем социальные контрасты городской Эфиопии выступают особенно рельефно. Меняется столица, меняется Эфиопия, а эти контрасты остаются. Когда я вижу мальчишку-газетчика, с надеждой заглядывающего в глаза прохожего, или вот эту примелькавшуюся, согбенную под невероятной тяжестью фигурку подростка — «разового» подсобного рабочего в магазине пли баре, я невольно вспоминаю другие картины: благодушное семейство столичного сановника, прибывшее на вертолете на курорт Амбо, аксумского епископа, брезгливо протягивающего пастве для поцелуев украшенную золотом и серебром руку, белокурую даму в бело-красном жокейском одеянии, выезжающую из ворот бельгийского посольства на великолепном скакуне для променажа по улице Фикре-Мариам-Абатечан, улице посольств и глинобитных бетов[3].

«У богача мед, у бедняка капуста», — говорят эфиопы. Эта жизненная формула без труда расшифровывается в Аддис-Абебе.

АЗЫ ЖИЗНЕННОЙ АРИФМЕТИКИ

Выхожу на широкую и крутую Черчилль-стрит. У тротуара замер роскошный лимузин. На заднем ковровом сиденье — мальчик лет семи-восьми. Катает взад-вперед игрушку — крылатый «реактивный» лайнер, почти как настоящий, только маленький.

У лимузина — другой мальчонка. Одной рукой робко гладит никель автомобиля, в другой — немудреное хозяйство чистильщика обуви: деревянный ящичек с тряпками и щетками. Широко открытыми глазами маленький чистильщик смотрит на красно-желтую урчащую игрушку. Он ни разу не был в школе, но знает, что, для того чтобы купить такое чудо, ему нужно вычистить 150 пар ботинок, и то если каждый клиент расщедрится на 15 центов, если не отдавать половину выручки местному «чистилищному боссу», если ничего не приносить матери и если, наконец, самому ничего не есть неделю. Что же, в таких случаях эфиопы говорят, кажется, так: «Когда нет жаркого, довольствуйся тыквой». Тяжки азы жизненной арифметики.

Ребятишки-чистильщики с сожалением поглядывают на мои вычищенные до блеска штиблеты. Впрочем, в июле, августе и сентябре, во время «кырэмта» («больших дождей») у них много работы. Эти маленькие мастера щетки и гуталина — полиглоты, хотя их запас иностранных слов имеет непосредственное отношение только к чистке ботинок всех мастей. Каждый раз они встречают меня традиционным приветствием: «Карашо! Пощищим!»

Моя дружба с чистильщиками родилась, однако, совсем не на «ботиночной» основе. Сразу же после приезда в Аддис-Абебу я попросил одного из них запечатлеть меня в кинокадрах на фоне «Pac-Отеля». Вокруг «оператора», высокого, худого паренька, вооруженного моей маленькой «Пентакой», собрались все его коллеги — веселая, шумная компания мальчишек. Они так рьяно ему ассистировали, что камера описывала в воздухе сложнейшие фигуры. То ли сказался тут энтузиазм помощников «оператора», то ли сыграли свою роковую роль профессиональные наклонности моего нового друга, но в кадре получились только мои нелепо подпрыгивающие туфли и качающийся тротуар. Тщеславие мое было наказано.

Каждая ватага мальчишек со щетками курирует свой определенный, постоянный объект: гостиницу, большой бар или учреждение. Невольно вспоминаешь некоторые, довольно свежие цифры городской статистики: чистильщиков обуви в Аддис-Абебе лишь в четыре раза меньше, чем учителей, а учителей, кстати, в два с лишним раза меньше, чем церковников. Вот какие «уравнения»!

У «Pac-Отеля» дежурят не только чистильщики. Здесь атакуют иностранцев разносчики дешевой галантереи, продавцы различных сувениров, обезьяньих и леопардовых шкур. Шкуры гверецы абиссинской, черно-белой обезьяны, продают не только в Аддис-Абебе, но и вывозят, главным образом в Кению. Только за вторую половину 1961 года через Мояле, пункт на границе с Кенией, было переправлено 26 тысяч обезьяньих шкур.

Пятнистые шкуры хищников стараются спрятать под ворохом черно-белых, обезьяньих. Позже мне разъяснили, что торговля ими — контрабанда или во всяком случае полуконтрабанда. Охота за пятнистыми шкурами привела к тому, что сейчас в Эфиопии леопард стал довольно редким животным: 18–20 лет тому назад из страны вывозилось до 8,5–9 тысяч леопардовых шкур в год на сумму 500–700 тысяч долларов[4], а три года назад — только 4,5 тысячи шкур. Конечно, леопард не овца, скорее нечто противоположное, и «леопардовая статистика» поэтому — штука довольно неопределенная. Не учитываются, например, случаи, когда шкуры красивых хищников «уплывают», минуя таможенный контроль, а такие «левые» шкуры исчисляются часто сотнями. Так или иначе, но я понял, что, встретив в Эфиопии леопарда, не следует удивляться, как не удивляемся мы, увидев кошку в московской коммунальной квартире. Впрочем А избежать таких встреч.

…Я стал уже постоянным клиентом Брахане парнишки-газетчика. Вот и сейчас он встречает меня, протягивая свой товар. В одной руке у него газеты на английском языке, в другой — на амхарском. Амхарский язык — государственный язык Эфиопии.

В Аддис-Абебе живут амхара и представители других народов страны. При этом национальные особенности в столице стираются гораздо быстрее, чем в провинции. Все жители Аддис-Абебы называют себя эфиопами. Почти все говорят на амхарском языке. Все одинаково одеваются: мужчины — на европейский лад, причем молодежь носит обычные брюки или шорты, а люди постарше — штаны-галифе, белыми или хаки, и с почти обязательным добавлением белой «шаммы» — длинной хлопчатобумажной шали-накидки, наматываемой вокруг шеи или перекинутой, как у древних римлян, через плечо; большинство женщин одевается в свободные, обычно белые одеяния, с вариантами в способах повязки тонких, окантованных красной полосой шалей. Но многие девушки одеты в цветастые летние платья обычного покроя. Шаммы, шали исчезают только тогда, когда они мешают в работе, — у канцелярского люда, продавцов и т. д. Баскетбольные кеды — обувь доброй половины мужского населения города. К сожалению, это не массовое увлечение спортом — просто кеды в шесть-семь раз дешевле кожаной обуви местного производства, не говоря уж об обуви импортной…

…Получив свои десять центов, мой газетчик устремляется к другим иностранцам, которые с прекращением дождя вылезают из теплого холла гостиницы на свежую, умытую дождем улицу.

ВВЕРХ ПО ЧЕРЧИЛЛЬ-СТРИТ

Маршрут у меня вполне определенный — вверх, к центральной площади, Пьяцце, скрытой сейчас в тумане. Я говорю «вверх», ибо, чтобы попасть туда из «Рас-Отеля», нужно взобраться (именно взобраться) по очень крутой Черчилль-стрит.

Эта «стрит» (во время недолгой оккупации города итальянцами она называлась проспектом Бенито Муссолини) — одна из главнейших транспортных магистралей эфиопской столицы. Она занимает первое место по густоте автопотоков — 15 тысяч автомобилей в день, если верить аддис-абебской полиции. Это значит, что с 7 часов утра и до 9 вечера по Черчилль-стрит спускается и поднимается около половины автопарка страны.

Здесь очень часто и с большим трудом ликвидируются уличные пробки. Особенно неприятны для спешащего водителя пли пассажира те долгие минуты, когда в расположенной на Черчилль-стрит французской школе, официально именуемой лицеем Габре-Мариам, кончаются занятия. Полиция перекрывает все движение, и надолго застрявшие автомобилисты с тоской ожидают, пока десятки «шевроле», «фиатов», «фордов», «фольксвагенов» и автобусов, а также сотни пап, мам и бонн развезут и разведут детей из школы. Это частное учебное заведение основано в 1955 году. По традиции в нем учатся дети весьма состоятельных эфиопов, а также иностранцев. Из 1600 учащихся почти 500 — дети иностранцев. Преподавание ведется на французском языке. Из 52 преподавателей только восемь — эфиопы. Счет классов на французский манер: не от 1 до 12, а совершенно наоборот — от 12 до 1. Словом, кончают школу усатые «первоклашки».

[1] Спасибо (итал.).

[2] Спасибо (англ.).

[3] Бет — жилище (амхарск.)

[4] В 1945 году основной денежной единицей в Эфиопии стал эфиопский доллар, равный 100 эфиопским центам. По официальному, довольно стабильному, курсу, эфиопский доллар равен 0,36 руб., или 0,40 американского доллара. Здесь и далее, если не делается специального примечания, под долларом и центом подразумеваются эфиопские денежные знаки.