За неделю Сантер уже успел освоиться с городской жизнью. Перлонжур же испытывал необычайное удовольствие, выбирая меню, советуясь с метрдотелем, расспрашивая о марках лучших вин. В конце концов он не устоял и попросил Сантера, сидевшего спиной к стене, поменяться с ним местами, чтобы иметь возможность рассматривать зал и наслаждаться изысканностью модниц.
— Ну и платья, — смущенно заметил он, — небеса Китая меркнут в сравнении с ними!
Его намерение уехать тут же обратно, снова уйти в море подвергалось — он сознавал это — тяжкому испытанию. А уж после омара по-американски даже ему, бунтарю, жизнь показалась не только сносной, но и вполне приятной, о чем он, не удержавшись, тут же поведал Сантеру, взиравшему на друга растроганным взглядом.
— Газету! — потребовал Перлонжур.
Он наскоро, с видом человека рассеянного или слишком занятого просмотрел по диагонали первую страницу. Потом сложил газету и сунул в карман пиджака.
— Недурное винцо!.. Не то, что там…
— Где? — осторожно спросил Сантер.
— Да во Франциско! — сдался наконец Перлонжур.
И он выложил все.
Сантер слушал его с восторгом. Время от времени то или иное имя, вырвавшееся, словно снаряд, вызывало у него приятную дрожь. Он тоже предался воспоминаниям, вновь переживая минувшие пять лет: где он только не побывал в погоне за богатством!
Теперь он его получил, добился. Пожалуй, он был богаче любого азиатского принца. Да, он возвратился, скоро, должно быть, вернутся и остальные четверо. Удалось ли им преуспеть? Или они, подобно Перлонжуру?..
Мимо прошла женщина в наброшенном на плечи манто из лис, в воздухе остался аромат ее духов.
— Духи Асунсьон, — машинально отметил Сантер.
Перед глазами его возник образ женщины, сидевшей не так давно в том самом кресле, куда два часа назад он усадил Перлонжура; Сантер снова видел ее, видел ее серое муаровое платье с оборками, нитку розового жемчуга на золотистой шее… Асунсьон… Неужели он ее любит? Увы, эта женщина не для него и, вероятно, никогда не будет принадлежать ему.
— Вот и все! — сказал в заключение своей исповеди Перлонжур.
— Старик! Дорогой! — расчувствовался Сантер.
Его рука схватила лежавшую на столе руку Жана, крепко сжала ее.
— Гарсон! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, в нетерпении добавил: — Метрдотель!
Отодвинув стул, он бросил на скатерть банкноту, приковавшую очарованный взор Перлонжура, в глазах которого вспыхнул и тут же погас огонек.
— Вот, возьмите.
Когда они вышли, стояла глубокая ночь, но было еще тепло.
— Пройдемся немного, — предложил Сантер. — Потом возьмем такси, и я провожу тебя… Ты остановился в гостинице?
— Да.
— Завтра же переедешь жить ко мне! Да-да, старина! Мне скучно одному. Будем вместе дожидаться других. Не дальше, чем через неделю, все они будут здесь… И если хоть один из них привезет столько, сколько я, тогда…
Ему вспомнился боевой клич, вырвавшийся из шести глоток пять лет назад. Его захлестнул энтузиазм, свойственный ему от природы, и снова он забыл обо всем на свете.
— Тогда мир будет принадлежать нам! — воскликнул он, сжимая в объятиях Перлонжура.
Они остановились в верхнем конце улицы под расплывчатым светом фонаря. Сантер глядел то на круглую луну, то на крыши домов, убегавшие вниз и растворявшиеся во тьме, окутавшей нижнюю часть города. Его переполняла радость, и он повторил, уверенный в своем могуществе, могуществе всех шестерых.
— Да, мир принадлежит нам!
Перлонжур прислонился к фонарю. Этот изысканный ужин, старые, выдержанные вина, тепличная атмосфера, в которую он вновь погружался, точно в ванну с благовониями, опьянили его, наполнили радостью и приятным утомлением.
— Ну как? — спросил Сантер.