— Мы всё уже обговорили. Но ещё раз повторюсь. Приезжаем из командировки без замечания — на следующий день дембель. Хотя бы одно малейшее замечание со стороны прапорщика — дембелю, а потом вам всем— Звиздец. Вы меня знаете. Это же касается и выполнения плана. Выполнили план, как по посуде, так и по листам — Дембель. Не выполнили — Дембель в опасности. Боря, — комбат повернулся ко мне, — а ты не стесняйся. Раз в три-четыре дня я буду приезжать за посудой и листами и мне подробнейший доклад. Как? Кто? Сколько? Почему и Где? А…, ещё КОГО и сколько раз? Кто не вписывается в рамки — тот автоматом уезжает со мной в полк, с последующими последствиями.
Капитан снова сделал паузу и рявкнул:
— Вопросы есть?
И тут же получил дружный ответ:
— Никак нет.
Комбат удовлетворился таким энтузиазмом, а я понял, что бойцы не только сейчас преданно и чётко рявкать будут, но если надо встанут впритирку друг за другом и прямо здесь, синхронно, станцуют «Леньку-Еньку», только бы комбат быстрее умотал с завода.
Капитан Беденко уехал, идти куда-либо было уже поздно и мы легли спать. Утром, после завтрака все вышли на работу, после чего я был предоставлен сам себе и с большим интересом отправился в экскурсию по цехам. Посмотрел, как из алюминиевых кругов разных диаметров выдавливают все виды кастрюль и мисок. В дальнем пристрое цеха несколько станков из этих же кругов выдавливали и формировали солдатские фляги. Тут же их красили, вязали цепочки, штамповали на горлышко крупную резьбу с крышкой. Рядом всё это красили в защитный цвет. В соседнем помещении стояли полировальные станки, где это всё можно было отполировать до зеркального блеска. Шёл дальше по цехам, удивляясь, как и что делается из алюминия. В одном из цехов наткнулся на производство свинцовых листов. Как мне сказали рабочие для обшивки ядерных реакторов. Листы размером 40 сантиметров на 60 и толщиной один сантиметр аккуратно накручивали на круглый деревянный стержень и всё это бережно укладывали в небольшие деревянные ящички. Если смотреть и не знать, что это свинец, накрученный на палки то визуально вес всего этого казался — ну…, максимум килограмма полтора-два, а на самом деле тянул на все 20 килограмм.
После сытного и вкусного обеда, в приятном одиночестве вздремнул в «Красном уголке» и был разбужен вернувшимися со смены бойцами с грохотом притащившие большие листы алюминия. Каждый из них сунул листы под свои матрацы.
Вот тут-то и закончилась моя идиллия и спокойствие. Солдаты, не обращая никакого внимания на меня, стали бурно обсуждать, как они сейчас приведут себя в порядок и пойдут на блядки в город с последующим активным возлиянием.
Я только рот разинул в удивление, но быстро пришёл в себя и ринулся в атаку.
— Запрещаю…, Не разрешаю…, Стоять…, Прекратить…, Ко мне, — но подчинённые как-будто не слышали и не замечали моих воплей и бессильных потуг прекратить намечающее мероприятие. От меня они отмахивались как от надоедливой мухи, продолжая начищать сапоги, подшивать подворотнички, бриться, мыться… Но никто из них не посылал меня на три буквы и не отталкивал от себя. Просто обходили и продолжали готовиться. Поняв, бесполезность усилий, я пулей выскочил из помещения и помчался на проходную предупредить охрану, чтобы те не выпускали солдат без моего разрешения за пределы завода.
На проходной сидела бабуля — божий одуванчик и никак не могла въехать — Как это она не должна солдатиков не выпускать с завода? Ринулся обратно, но солдаты уже вышли на улицу и, плавно обтекая меня со всех сторон, ушли в сторону проходной, благополучно исчезнув в недрах убого городишка.
Последующие два часа прошли в одиночном и тоскливом сиденье в «Красном уголке», где предавался унынию и самобичеванию. Потом вдруг встрепенулся — Если это нельзя было прекратить — это нужно возглавить.
От этой простой и гениальной мысли я пришёл в возбуждение и ринулся в город с безумным желанием — Найти и Возглавить…, а потом не Допустить…
Городишко вроде бы небольшой и на мои вопросы — Видели ли солдат и Где? Горожане охотно говорили — Да, видели… — и махали рукой куда-то в сторону или на соседнюю улицу, сочувственно добавляя — Что бойцы поддатые и тебе командир не стоило бы к ним соваться.
С каждым встреченным горожанином я мрачнел всё больше и больше от всё увеличивающегося сочувствия. И чем больше его было — тем пьянее были мои солдаты — Вот…, вот. Видели… Там… Только что бегущие или бредущие по этой или соседней улице… Но ни там…, и там и нигде их не было.
Не найдя самовольщиков, я вернулся на завод. Пришёл в «Красный уголок», прилёг и незаметно для себя крепко заснул, даже не услышав, как вернулись пьянущие в дымину бойцы…
… Проснулся с жутким чувством и таким же убийственным пониманием — ПРОСПАЛЛЛЛЛЛ… Мне Звиздец… Пока лежу с закрытыми глазами они меня бить не будут. Но как только их открою — тут мне сразу же два Звиздеца и прилетят. — Всё бы ничего и так с закрытыми глазами можно было бы пролежать до начала смены, а потом смотаться в город. Беда была в другом — я хотел конкретно ссать. Не просто ссать, а ссать насмерть. В жизни так не хотел — как сейчас.
Слышал вокруг себя невнятный гул проснувшихся и находившихся в сильнейшем будуне бойцов, бессильное шарканье сапог и тапочек по убитому ещё двадцать лет тому назад паркету. Оханье и аханье, громкое глыньканье и бульканье холодной воды. Слышал и понимал, что сейчас совершенно бесполезно даже пытаться пробиться к затуманенным мозгам подчинённых, поэтому — лежать, лежать и ещё раз лежать.
Чуть, чуть приоткрыл веки и тут же увидел склонившегося надо мной мрачного и угрюмого сержанта Кренделева. За те несколько часов, как его отлупил, лицо у него сильно опухло и перекосило, сияя почти всеми цветами радуги, не прибавляя от этого его роже милосердия и гуманизма. Рядом с ним, но по бокам сидело ещё два раненых алкоголем и будуном бойца, сторожа меня.
— Нет. Вставать не буду. Пусть лопнет мой мочевой пузырь… Пусть я позорно уссусь, но глаза не открою. Я сплю…, сплю очень крепко и глубоко…, — я смежил обратно ресницы и постарался изобразить глубоко спящего человека, причём спящего с чистой совестью. Спящего всю ночь, никуда не выходившего и никого не лупившего. Но проклятый мочевой пузырь не давал мне создать даже мираж этой идеалистической картинки.
— Блядь…, — тоскливо закрутились мысли в голове, — ещё пять минут и я дам такую струю… Надо вставать и брать инициативу на себя. Может бить не так сильно будут, а может и выкручусь…
С такой надеждой и больше не думая о вполне возможных печальных последствиях, я открыл глаза и резко сел на матраце. Кренделев и оба сидящих рядом бойца испуганно отшатнулись от меня, что вселило дикую уверенность — Я их сейчас переиграю.
— Чтооооо? — Заорал я наверно на весь завод и вскочил на ноги.
— Чтооооо? — Проорал второй раз и тут же зловещим, многообещающим шёпотом закончил, — сейчас я поссать схожу — тогда с вами всеми и разберусь… Всех поубиваю и всех оттрахаю. Я, блядь, с вами сейчас со всеми разберусь… И покажу, как Советскую власть любить…
Мигом вскочил на ноги и бурей вылетел из «Красного уголка». Давно так не бегал, но быстро, с шипеньем и стонами домчался до цехового туалета и еле успел достать член. Наверно я побил все рекорды и ссал минут пять, в наслаждение стеная и ощущая приятное облегчение. Даже успел вспомнить на эту тему старый бородатый анекдот.
Русский, американец и француз попали в плен к племени людоедов. Приводят к вождю и тот ласково говорит:
— Кто доставит мне наслаждение того помилую. Нет — сожрём. Первым шёл американец. Достали из запасов виски, всю ночь пили, зверски трахали женщин племени, а на утром вождь проснулся — Голова болит, во рту как будто насрали бегемоты, член опух… Короче сожрали американца. Второй был француз. Опять пили всю ночь коньяк, весело с французской лёгкостью трахали женщин соседнего племени, но результат был тот же — Голова и член бо-бо…
Наступила ночь русского. Свита вождя на ночь приготовила ящик водки, пригнали пленных баб, чтобы ночью оторваться на них. Но русский посмотрел на всё это блядство и сказал:
— Нет, мы это делать не будем. Мы будем пить пиво и легко общаться. Прикатили бочку «Жигулёвского» сели и начали пить и общаться. Через полчаса вождь говорит: