* * * * *
Я уже говорила, что из меня паршивая актриса? Так вот, я ошибалась. В степени используемого прилагательного. Не паршивая — препаршивейшая.
Герцог ни на секунду мне не поверил. Не поверил, что перед ним, большим голодным зверем, кроткая овечка, жрать которую будет совсем неинтересно. Сверкнул глазами, хищно и жадно, после чего сграбастал меня в охапку, прижимая к своей груди. Широкой, твёрдой, горячей. Почему-то последнее ощущалось даже через плотную ткань его незатейливого тёмного камзола, или что это на нём такое.
— Прелюдии говорите? — меня бесцеремонно куснули в шею.
Вампир недоделанный.
— Что ж, давайте начнём с них. Куда нам спешить? У нас ведь вся ночь впереди.
От подобных перспектив у меня волосы на голове зашевелились. Всю ночь для девственницы — это полный хардкор. И пусть я ею не являлась, но ублажать оборзевшего хальдага часы напролёт всё равно не собиралась.
Тем более неизвестно, что случится, когда он поймёт, что нет у меня невинности. Нет и в помине.
Ладони де Горта властно легли на мои нижние девяносто, впечатывая меня в его бёдра. Тоже, к слову, каменные. Там всё было каменным и… И где там мой канделябр?
— И это вы называете прелюдией? — возмущённо выдохнула я, когда этот… (так и хочется перековеркать его имя), закончив обцеловывать мне шею, решил поближе познакомиться с моей грудью. — Такое ощущение, что вы меня сейчас съедите!
— А вам есть, с чем сравнивать, Филиппа? Откуда вы вообще знаете это слово? — Поцелуи через ткань ночнушки были не менее яркими, острыми, жгучими.
— А я девушка образованная.
— И в чём же именно вы образованы? — Хальдаг сдёрнул, совсем не нежно, с моего плеча кружевную бретельку, обнажая левое полукружие, и ткань жалобно затрещала.
А я, кажется, застонала…
Лиза, ну нельзя же так!
— Просто у меня большой словарный запас, и…
Очередной укус-поцелуй достался затвердевшему соску, и теперь уже я шипела, выгибаясь как кошка. Правда, не уверена, что шипела от боли, и вообще не понимаю, с чего бы чему-то там твердеть в моём теле — я ведь не герцог. Это у него недержание (а лучше бы было нестояние), а у меня… А у меня уже чёрт знает сколько не было секса, и все эти поцелуи, перемежающиеся с лёгкими укусами, горячее дыхание на коже, от которого по телу бегут волны дрожи, скольжение сильных ладоней по ягодицам, бёдрам… В общем, большого ума не надо, чтобы понять, де Горт — любовник что надо. Пылкий мужик, страстный. Не то что мой Кирилл.
Толкнув меня на подушки, хальдаг быстро стянул с себя камзол, швырнул его на пол и подался ко мне, наклоняясь, вольготно устраиваясь между моих разведённых коленей.
К тому моменту я уже окончательно смирилась, что план А самым бесславным образом провалился, и теперь лихорадочно соображала, как бы так незаметно дотянуться до плана Б и что мне потом за это будет.
Когда это животное очухается.
— Ты безумно приятно пахнешь, Филиппа. Твои волосы… твоя кожа… — тем временем шептало животное, низко и хрипло, отчего его шёпот можно было запросто перепутать со звериным рыком.
— Вы тоже пахнете. Но не могу сказать, что приятно.
— Ну, я ведь не девица, чтобы благоухать фиалками, — на миг прервав своё занятие, резонно заметил де Горт, и одарил меня таким взглядом, от которого… ну в общем, да, стало однозначно жарче.
Он ласкал, целовал мою грудь, задевая губами, твёрдыми, немного шероховатыми, нежную, ставшую чувствительной кожу, навевая мысли о плане С, по которому я на всё плюю и знакомлю его всемогущество со своей лазерной эпиляцией.
Эта мысль, как ни странно, меня отрезвила. Тем более что пальцы хальдага, пока он, опустившись ниже, что-то там вырисовывал языком у меня на животе, уже вовсю путешествовали по внутренней стороне моих бёдер, грозясь в любое мгновение познакомиться и с эпиляцией, и с самым сокровенным Лизы Власовой.
Так, Ли, соберись! Это всего лишь обалденно красивый мужик, который тебя хочет. Подумаешь… Ничего такого! Ты ведь его совсем не хочешь. А то, что внизу живота уже вовсю тянет, и, кажется, будто внутри костёр полыхает, так то вино виновато. Ну ладно, может, гормоны от долгого воздержания немного пошаливают. Не больше…
Нет, мы ещё повоюем и так просто не сдадимся его всенаглючеству! С этой жизнеутверждающей мыслью я, пожелав себе удачи, потянулась за канделябром.
Потянулась я, значит, за оружием, даже пальцами сумела его коснуться. Сжала их в кулак и охнула — мать моя женщина, какой же он тяжёлый! Надо было подсвечник брать или какую-нибудь керосиновую лампу.
Не соображаешь, Лизонька, не соображаешь.
Мой выразительный «ох» герцог явно принял на свой счёт и с ещё большим усердием стал стаскивать с меня сорочку, которая теперь прикрывала одни лишь девичьи бёдра. До знакомства с эпиляцией оставались считанные секунды, и я, поднапрягшись, а заодно прицеливаясь к хальдаговой макушке (в таком ракурсе она шикарно просматривалась), всё-таки сумела стянуть канделябр с тумбочки.