Люди неба. Как они стали монахами: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Они потом сказали маме, что если произойдет чудо, я проживу около года. Это было 15 лет назад.

И назначили операцию. Когда она началась, когда они вскрыли брюшную полость, там оказалось еще хуже, чем они ожидали. Но они все равно сделали все, что могли. Потом начался длительный курс химиотерапии. У меня оказался прекрасный химиотерапевт, Людмила Викторовна. Мы до сих пор с ней дружим, общаемся, созваниваемся, встречаемся. Она в палате нас двоих вела. У нас в палате лежало 4 человека или 5, двоих вела она. Каждое утро с карточкой она возле постели спрашивала: «Как спали? Что снилось? Что ели, что не ели?» Пошутит, анекдот расскажет, повеселит. Она окружала нас полностью заботой. И вот благодаря ей мы как-то выкарабкались.

Однажды он попал в больничный храм, на соборование.

– А я уже еле ходил, еле передвигался. И вот мне запомнилось слово «соборование». Я почему-то захотел прийти на это соборование, и я маме говорю: «Пойдем на соборование». Она говорит: «Ну, какое соборование? Ты еле ходишь», – но я настоял на своем. На следующий день мы пришли на соборование. Приехал батюшка, и я еще сел в самом храме в первом ряду. А у меня был ужасный токсикоз от химиотерапии, то есть на все запахи ужасная реакция – запах свечей, запах ладана. Но, на удивление, я два часа просидел, и все было нормально. И батюшка, когда меня увидел… Он потом мне сказал: «Я тебя увидел и аж похолодел: интересно, до конца соборования он доживет или нет?» И его все время мучила мысль, что ему делать, если я во время соборования умру – заканчивать соборование или заниматься уже мной? Но, слава Богу, до конца соборования я досидел.

Потом были исповедь, причастие и невероятное исцеление.

– Ну, честно скажу, пока я не пошел в храм, химиотерапия не помогала. То есть мне делали химиотерапию, два курса, делали обследование, результат – ноль. И пока я не зашел в храм, пока я не встретил матушку Евпраксию, пока она мне не сказала, что надо пособороваться, мне ничего не помогало. После соборования я пришел, первый раз в жизни я исповедовался и причастился, а на третий день я пошел гулять. Сделали обследование через какое-то время, и выяснилось, что опухоли стали уменьшаться.

Потом заходит Николай Воробьев и говорит: «Тебе отменили операцию». Я говорю: «Как?» Он говорит: «Ну, вот Борис Яковлевич настоял на том, чтобы операции не было. Попробуем все-таки все убрать химиотерапией». На тот момент у меня было две неоперабельные опухоли, вот они и пытались их как-то собрать химиотерапией и попытаться удалить.

– Что вам помогало преодолевать эту боль и страдания?

– Ну, во-первых, со мной всегда была мама. Она практически с первого дня от меня не отходила. Вот как только меня перевели в онкологический институт, даже после первой операции она уже ко мне приезжала, почти всегда была со мной. Потом, в онкологическом институте, она практически каждый день с утра до вечера – со мной, редко, когда ее не было. Друзья, конечно, мои. У меня очень много друзей. Когда я еще в первой больнице лежал после операции, ко мне перед Новым годом пришли друзья, зав отделением не смог даже в палату зайти. Ну, мне так чуть-чуть повезло, всех, кто мог ходить, на Новый год домой отпустили, поэтому друзья приехали, в палате я один был. И когда зав отделением пришел, все кровати были заняты друзьями, все сидели, меня как-то веселили, подбадривали. И он… Мама стала извиняться: «Простите, простите». Он говорит: «Не-не-не, все хорошо. Ему это сейчас нужно».

– И как вы восприняли эту болезнь? Как знак свыше, что вы должны изменить свою жизнь?

– Я стал просто задумываться о том, что в любой прекрасный день ты живой, здоровый, молодой, и через пять минут – ты полный инвалид, и можешь умереть в любой момент, а в храм ты не успел прийти. И вот хорошо, мне повезло, что меня откачали. А если бы не откачали, а я ни разу не исповедовался, ни разу не причащался, чем могло это закончиться? Господь, конечно, милостив, но все равно нужны какие-то шаги, какие-то попытки пытаться сделать, хотя бы попробовать сделать первый шаг к Богу. А там Господь поможет, Он Сам тебя примет в свои объятия, но надо сделать этот первый шаг. Для многих это очень тяжело.

Вы знаете, я, до того как попал в больницу и вообще стал ходить в храм, до этого все равно заходил в храм. Я раза 3–4 в год приходил в какой-нибудь храм, мимо которого я проходил. Заходил, ставил три свечи – Спасителю, Богородице и Николаю Чудотворцу, и выходил, у меня такой нимб над головой, крылья за спиной, такой «великий молитвенник Земли русской» был. Я выходил такой радостный, думал: ну, все, за всю семью молился, все хорошо. Пошел дальше. Еще я держал Великий пост, я вообще даже хлеба не ел. Мне друзья уже говорили: «В выходные можно есть морских гадов, креветок, еще что-то». Я им говорил: «Вы что, ненормальные? Это же морепродукты, их ни в коем случае нельзя». Они говорили: «Да нет, наверное, это ты у нас чуть-чуть не в себе». И вот я в один день зашел в храм, незадолго до болезни. В этот момент батюшка что-то сказал, а это вечерняя служба была. Все бухнулись на колени, головой в пол, и я один посреди храма стоял и думал: «Боже, сектанты какие-то, надо быстрее отсюда бежать». Я быстрее, быстрее так к выходу, к выходу. Вышел и думаю, да… Но я тогда не подозревал, что скоро я к ним присоединюсь. Господь, видно, посмотрел и сказал: «Наверное, надо ему помочь». И вот через какие-то скорби, через какие-то страдания постепенно так вот пришел в храм.

– После того как вы уже выздоровели, как вы шли к решению принять монашество?

– Ой, ну, это трудное было решение, честно скажу. Не бывает такого – решил и сразу пошел. Все равно это период какого-то обдумывания. А период обдумывания – потому что у тебя уже какая-то жизнь сформировалась, у тебя есть какая-то работа, друзья, распланированная жизнь, а ты пытаешься ее как-то изменить. Я года три думал об этом, если не больше. Вроде и хочется, а вроде и нет. Мы один день с духовником, еще когда я не был в монастыре, разговаривали, и он как-то мне сказал такую фразу: «Мы либо тебя повенчаем, либо рукоположим». Что такое «повенчать», я понимал, а что такое «пострижем», я не сильно понял. Я думал, что, ну, стрижечку сделать. Я ему говорю: «А пострижем – это как?»

Он говорит: «Ну, вот монахом можешь стать». А я ему говорю: «А что, разве можно?» Он говорит: «Ну, да. А почему нет?» И я ему честно сказал: «Я думал, что монахи – они откуда-то берутся». Он говорит: «Да, рождаемся сразу в клобуке и в рясе. Раз – так вот и появились такие сразу».

И я свято в это верил, ну, как бы думал. То есть я никогда не задумывался, откуда они берутся. Вот они есть и есть. А весь этот период – сначала ты приходишь трудником, послушником, иноком, монахом, – это вот как-то мимо меня пролетело, и я никогда не задумывался, пока он не сказал. И когда он это сказал, я еще тогда не совсем выздоровел, я еще тогда проходил химиотерапию, я стал уже тогда задумываться, что если выздоровею, то, наверное, можно будет идти в монастырь. Но раз ты уже подумал об этом, раз ты уже сказал, что ты планируешь, то отменить свое решение не так легко.

И, видно, Господь посмотрел, что я колеблюсь: то туда, то сюда, то иду, то не иду, то через год, то через месяц, то еще что-то, в один прекрасный день у меня опять заболела голова. В этот раз уже не такие боли были. И вот она болит и болит время от времени. И я приехал в Институт Герцена, мы каждую пятницу там служили, и тетечки, которые там работали, всегда о сотрудниках храма заботились, и о всех прихожанах, то есть это такая большая семья была. У нас был отец Паисий, который был священником на тот момент, иеромонахом он был, он был у нас как папа, матушка Евпраксия как бы мама, а мы все дети были. И я посетовал на то, что у меня болит голова, и они говорят: «Ой, пойдем компьютерную томографию делать». И привели меня на МРТ, сделали снимки, и выяснилось, что у основания черепа с двух сторон от сонной артерии у меня опять опухоль обнаружили. Стали сразу делать все обследования, проверили, вроде больше нигде нет. Выяснить не смогли, что это. Может, это патология с рождения, может, это заново образования какие-то. Но тогда я уже понял, что все, надо собирать чемодан, потому что, пока еще обследовали, на тот момент был наместником монастыря владыка Алексий, и отец Паисий с ним поговорил. Ну, владыка Алексий тоже меня знал, потому что я приходил на службы, он знал, что я пономарю в Институте Герцена. И вот отец Паисий с ним поговорил, и решили, что если будет совсем все плохо, то будет решаться вопрос о том, что меня в схиму постригать, скорее всего. Но, слава Богу, до этого не дошло. В один прекрасный день, как раз Великим постом, я пришел на Стояние Марии Египетской, и мне дали ключи от кельи, и я остался в монастыре. И помню, перед тем как уходить в монастырь, за полгода где-то, может, чуть побольше, я на день рождения собрал всех друзей у меня на даче.

Самые близкие друзья остались ночевать у меня на даче, и вот мы уже ночью сидим, все разъехались, мы сидим, и все такие веселые, радостные. И я им говорю: «Слушайте, я вам хочу новость такую сказать интересную – я ухожу в монастырь». Вы знаете, это какое-то «к нам едет ревизор». Все сразу замерли.

Смотрят на меня, такие удивленные, и один говорит: «Тебе чего в жизни не хватает? У тебя все есть, какой тебе монастырь? У тебя есть дача, у тебя есть все. Зачем это тебе надо?» Девчонки, одна из них моя крестница, другая – мама моего крестника, они сразу почему-то стали решать, кто будет мне привозить продукты. Было так интересно. Одна говорит: «Я ближе живу, я, наверное, буду тебе привозить». Я говорю: «Да вы не переживайте, там кормят». Ну, у людей представление, что в монастыре не кормят, мы все бедные, забитые, ничего не умеем, вообще необразованные, как правило, в монастыре. И они долго ждали моего ухода, и тут все, я ухожу. Для них это, конечно, уже шоком не было, они уже были готовы. Но они мне звонили каждый день и спрашивали: «Ну, тебе как там? Ты не собираешься вернуться? У тебя все хорошо? Тебе чего-то нужно?»

У мамы, конечно, слезы, уговаривания. А мне нужно же было какие-то вещи перевезти себе. И в один прекрасный день я приехал к себе домой, мама была у меня как раз, и я собрал какие-то сумки. И мама видит, что я все сумки взять не могу разом, и говорит: «Ну, что, давай я тебе помогу, довезу до монастыря, вот только в монастырь я заходить не буду. До двери довезу, и все». И я говорю: «Ну, давай». И она довезла меня до монастыря, я забрал сумки и в шутку ей говорю: «Ну, что, сбагрила уже?» И мама как-то развеселилась, как-то заулыбалась.

– Вам предлагали два варианта, что «мы тебя или обвенчаем, или пострижем». Почему первый вариант не прошел?

– Ну, знаете, я просто поговорил с врачами перед этим еще. При том количестве химиотерапии, которую мне ввели. Слово «онкология» – это общее название, там же очень много раковых клеток. При тех клетках, которые были у меня, и при всей химиотерапии была большая вероятность того, что это передастся по наследству. Человеку, который через это прошел, тяжело будет смотреть на своего ребенка, когда он проходит через то же самое. Я не был готов к этому, поэтому этот вопрос отпал сразу. Любая семья – это продолжение рода, правильно? А жениться, зная, что ты не будешь заводить детей, не из-за того, что ты не хочешь, а из-за того, что ты не хочешь ими рисковать… Любая женщина – в первую очередь мать, а не просто жена, и она, естественно, выходя замуж, думает о чем? О продолжении рода, что у нее будут дети, у нее материнский инстинкт. И сказать ей: «Милая, давай мы с тобой поженимся, но детей у нас с тобой никогда не будет», – мало кто на это готов. И зачем?

– А ваши старые знакомые из предпринимателей как восприняли то, что вы ушли в монастырь?

– Ну, знаете, у всех реакция своя. Вот тот друг, который меня возил в больницу и из больницы, он в один день задал мне вопрос. В очередной раз он меня куда-то вез на своей машине.

Он говорит: «Вот смотри, если можно было взять и на машине времени вернуться обратно и у тебя есть выбор – заболеть или не заболеть, что бы ты выбрал?» Я говорю: «Я бы даже не задумывался – заболеть». Он говорит: «Да, наверное, химиотерапия точно тебе на голову подействовала».

Я говорю: «Почему?» Он говорит: «Ну, я видел, через что ты прошел. Вот эта вся химиотерапия, эти все операции – все-таки нелегкое испытание, а ты обратно готов на это пойти. А почему?» Я говорю: «Ну, понимаешь, во-первых, моя жизнь изменилась, мои взгляды изменились на жизнь, и, помимо всего прочего, я узнал, кто мне друг, кто не друг». То есть люди, про которых я думал, что они мне помогут в случае чего, некоторые отвернулись: «Ну, чего ему помогать? Он все равно при смерти, он со дня на день умрет, а мы тут будем финансово помогать или время тратить». А те, которые… я не был готов к их помощи, они, наоборот, стали мне помогать. Вот болезнь показала, кто есть кто. Вроде ты думаешь, что от этого человека хорошего ничего нельзя ждать, а он тут раз – и изменился в другую сторону, и от него я больше получил добра и заботы, чем от тех людей, на которых, я думал, что мог рассчитывать.

– Как проходил ваш монашеский постриг, вы помните?

– Монашеский постриг? Да, конечно, помню. Это было очень весело. Перепутали даты чуть-чуть. Меня должны были постричь на святителя Петра, а церковный день начинается с вечера. Вот про это чуть-чуть забыли, и началась путаница. Перед вечерней службой пришел помощник благочинного и спросил, все ли готово у меня к постригу. Я ему говорю: «Да, все готово. За ночь ленточки пришью к параману, и все будет хорошо». А он говорит: «Как ночью? У тебя сегодня вечером постриг». Я говорю: «Да нет, не сегодня, завтра». Он говорит: «Ну, как завтра? Сегодня». И я стал звонить наместнику. Я не мог дозвониться ему, написал, и он отвечает: «Нет, постриг сегодня». А у меня все друзья, там, все близкие приглашены на другой день. И я стал им всем звонить – друзьям, духовнику, всем. Они успели приехать, большинство. Людмила Викторовна как раз приехала, химиотерапевт. Она в этот день дежурила как раз в Институте Герцена, она отпросилась, ее коллеги заменили.

Просветитель

В монастырских стенах для вчерашнего предпринимателя занятие нашлось не сразу.