— И ты меня не обижай! Бери, коли дают, — не удержался, спросил: — Не пойму, хоть убей, какая тебе нужда меня спасать? Злодей от царевых слуг прячется, а ты ему пособляешь. Как это?
— Бог велел помогать сирым и гонимым.
— Бо-ог?
— Вестимо, что он, господь наш на небеси. Нам без его соизволения жить неможно. — Брови мужика сдвинулись в непонятной усмешке.
— Ну тогда ладно. А деньга все же возьми… До Гребенков отсюда далеко?
Мужик обстоятельно рассказал ему дорогу, завернул в тряпицу шматок сала.
До деревни Гребенки Сухинов быстрым шагом дошел часа за два без всяких приключений. Только один раз наткнулся на казачий разъезд, но вовремя его заметил, схоронился в кустах. Ночь пала темная, как по заказу. В Гребенках жил знакомый Сухинову поляк с женой и семейством. Шел к нему Сухинов с сомнением: не то чтобы другом был поляк, но, бывало, засиживались с ним за чаркой и разговоры вели всякие. Откровенные разговоры. Поляк знал, что Сухинов и его друзья мечтают объединить всех славян и устроить для них всех сытую, вольную жизнь. Поляк вслух сочувствовал, на угощение не скупился, а там кто знает, что он про себя думал. Однако сейчас выбирать не приходилось. Авось не выдаст.
Близ полуночи постучал Сухинов в окно богатого дома. На крыльцо вышел сам хозяин.
— Кого бог принес?
— Это я, Казимир, я! Не признаешь?
— Никак, ты, Ваня? Здравствуй, дорогой! Входи, входи!
Сбежал с крыльца, обнял Сухинова за плечи, повел в дом. Жена его, белокурая, статная, узнав Сухинова, так и взвилась от радости, запричитала:
— Горе, какое горе, мы слышали, да ничего не знаем. Рассказывайте, Иван Иваныч, рассказывайте.
— Замолчи, Френя! — прикрикнул на жену Казимир. — Тут дела такие, что бабий ум не осилит. Собери лучше на стол… Ах, Ваня, Ваня, какой несчастный случай, черту его в пекло. Тебя ведь ищут, Ваня! К нам заезжали четверо недавно.
— Быстро, — удивился Сухинов.
— Я тебе лошадь дам с санями и денег. Надо торопиться, Ваня! Я тебе и цивильную одежду подберу. В таком обличье ты до первого поста только доедешь.
Обрадованный радушным приемом, Сухинов пил чай с вареньем, жевал пироги. Когда еще придется попить горяченького в уюте и покое. Казимир ушел распорядиться с лошадью, а Френя металась по комнате, подливала, подставляла, только что в рот не клала. И будто случайно прикасалась к нему то жарким боком, то пухлой рукой — ох, озорная паненка у поляка Казимира… Это помнил Сухинов, словно из другой жизни помнил.
Провожал его Казимир один, всех дворовых куда-то упрятал, чтобы не было лишнего глаза. Вручил ему деньги с поклоном.
— На святое дело, Ваня, на святое дело!
Начались его многодневные странствия, и эта первая ночь, без пристанища, без крова, была, может быть, самой невнятной из предстоящих ему ночей. Не выезжая на Богуславскую дорогу, он свернул к лесу и там закопал, засыпал снегом и землей свое военное платье. Остался в коротком тулупчике и фасонистых польских штанах, правда, не новых и коротковатых. В этих штанах и в тулупчике он мог выдать себя за кого угодно. Лошадь шла ходко, только изредка коротко всхрапывала, видно, понимала, что попала в переделку.
Он гнал всю ночь по Богуславской дороге, а под утро, когда лошадь стала спотыкаться и косить изумленным, умоляющим глазом, остановился у какой-то корчмы. Мальчонка, озябший, как сосулька, принял у него поводья.
— Кто там, народу много, военные есть? — быстро спросил у него Сухинов.
— Нема никого. — Мальчонка спал на ходу, но лошадь обещал обиходить и накормить.
В корчме Сухинов спросил водки и щей. Поговорил с хозяином, тучным мужиком, похожим на цыгана. Осторожно, конечно, поговорил, с подходом.
— А что, хозяин, тихо у вас? На дорогах по ночам не балуют?
— Бог миловал. Да и кому ноне баловать? Которые были, так тех уж нет. — При разговоре мужик заговорщицки подмигивал левым глазом, сначала Сухинов насторожился, а потом понял, что это у него тик. Вообще у мужика был такой вид, что если кому и баловать на дороге, так только ему.
— Прими чарку за здоровье, — угостил Сухинов. Это хозяин сделал охотно и даже торопливо.
— А сам-то, добрый человек, куда путь держишь?
— По торговой надобности… Так, говоришь, спокойно в округе? И никакого шума не слыхать?
— У нас народец мирный. Которые шумели, тех приструнили давно. Нынче шуметь с оглядкой приходится.