— Чего смотришь, говорю, не разбойник. Спрячь до утра — заплачу.
— За деньги головы не купишь! — мужик все смотрел на него туповатым, рассеянным взором, топор не выпускал из рук, что-то прикидывал. Сухинову все стало безразлично. В деревне одна за другой забрехали собаки, где-то неподалеку конский топот, гулкие человечьи голоса.
— Ну?! — спросил Сухинов, улыбаясь.
И мужик в ответ усмехнулся.
— Никак приперло, барин?
— Сам видишь.
— Что же, оно конечно, в погребе отсидеться можно. Только я за тебя не ответчик. Нагрянут, скажу застращал ты меня и до смерти грозился извести. Ты уж не обессудь тогда. У меня детишки.
Сухинов устало кивнул.
Люк захлопнулся с сухим треском. Свечка тускло тлела. Сухинов огляделся в своем новом пристанище — неструганые, сочащиеся ледяным потом стены, земляной пол, бочка с капустой. Он навалил в угол тряпок, сел, прислонившись спиной к стене. И сразу почувствовал, как ослабел и выдохся, тело налилось железом, при малейшем движении, стоило пальцем шевельнуть, иглистая боль вонзалась в виски.
«Ничего, — подумал он. — Чуть отдохну, посижу тут в холодке… Э-э, куда тебя несет, тварь серая?!» Любопытная крыса высунула из-за бочки зубастую морду. Крыса разглядывала Сухинова вполне осмысленно, видимо пытаясь понять, кто это вдруг обосновался в ее владениях.
— Убирайся! — сказал он громко, чтобы ее напугать. — Убирайся, мерзкая тварь, кому говорят!
Крыса не убралась, а наоборот — наполовину высунула туловище. Чтобы не видеть ее зловещей морды, Сухинов закрыл глаза. Он думал о том, что ему делать дальше, если удастся пересидеть сегодняшнюю ночь, куда бежать и к кому обратиться за помощью, но мысли помимо воли возвращались к недавним событиям. И это были даже не мысли, а мучительные, почти ощутимые видения. То он заново падал в снежный овраг, то видел Муравьева на коне, отдающего последние распоряжения, то погружался в свинцовую тяжесть. Было плохо, надсадно ныли все суставы, кружилась голова, и, казалось, кто-то посторонний, удивительно настырный, вытаскивал и снова вставлял одну за другой занозы в его истерзанное сознание.
Сколько он просидел так, борясь с усталостью и дурманящими видениями, — может, минуту, а может, и два часа? Внезапно одна четкая и ясная, как вспышка, мысль заставила его вздрогнуть и открыть глаза. Крыса сидела у его ног.
«Боже мой! — подумал Сухинов. — Если Муравьев убит и полк разгромлен, значит, все кончено. Больше ничего не будет. Не из-за чего дальше суетиться. Да, да, все кончено. Я отличаюсь от этой крысы только тем, что она здесь живет, а меня сюда загнали. Но если даже я выйду отсюда, то все равно меня вскоре посадят в какое-нибудь другое место, похожее на этот погреб, только уже навсегда. Может быть, перед тем мне удастся расколотить еще несколько свинячих голов, но ничего я этим не достигну. И, скорее всего, те люди, которые будут ловить меня и вязать, не будут осознавать, чем они заняты и кого ловят. Бороться с ними — разве есть в этом смысл?»
— Боже мой! — повторил Сухинов вслух и впервые по-настоящему ужаснулся размерам несчастья. — Муравьев погиб, полк разгромлен, все потеряно! Зачем же я тут сижу, чего выжидаю, как уползший в нору червяк?! А, вот зачем!
Сухинов быстрым движением, не раздумывая, достал пистолет, приставил его к сердцу и нажал курок. Раздался щелчок, потек сизоватый пороховой дымок, но выстрела не было.
— Ага, — сказал Сухинов крысе. — Порох, видать, отсырел.
Он вынул второй пистолет, внимательно его осмотрел, поднес ко рту и… снова осечка. В изумлении разглядывал он пистолет, брезгливо сковырнул с дула налипшую грязь.
— Ах так! — усмехнулся он. — Застрелиться даже невозможно, вот до чего дошло. — Швырнул в крысу пистолет с такой силой, что он отрикошетил от бочки в стену и вернулся к нему, как бумеранг. Крыса, оставшаяся невредимой, лениво развернулась и нырнула в темную дыру за бочкой.
Сухинов встал полусогнувшись — потолок был низкий, — потянулся всеми членами, ощущая будто и какую-то несмелую радость, несколько раз глубоко, истово вздохнул. Потом подгреб на тряпки соломы, сверху расстелил шинель, лег, укутался. «А это не может быть, чтобы Сергея Ивановича убили, — подумал с облегчением. — И не может быть, чтобы все было кончено. Все только начинается».
Задул свечку, попытался уснуть. В полудреме ему чудились злые голоса, насвистывал утомительно знобящий ветер. Под веками сгустилась багряная хмарь. Руки вздрагивали, искали оружие. Потом над головой хрустнул ружейный выстрел. Он сел рывком. Оказывается, сверху открылся люк, всунулась лохматая голова.
— Ступайте, барин, в хату. Нету никого, убегли вояки.
На столе стоял нехитрый ужин: сало, холодная картошка, хлеб, молоко:
— Сидайте, сидайте! — позвал крестьянин.
Сухинов молча принялся за еду. Ел с аппетитом, совал в рот огромные ломти хлеба, глотал, почти не пережевывая. Одним духом опорожнил кружку молока. Крестьянин сидел напротив, уныло покачивал головой.
— Где ж твои детишки? — спросил Сухинов.
— Там, — махнул рукой за перегородку. — Вам уходить надо. Утром снова искать станут.
— Сейчас уйду… — Сухинов с любопытством поглядывал на мужика — широкоскулое, морщинистое, бородатое лицо, не лицо — булыжник с волосами, глазки маленькие, вострые, буравят, не поймешь, что в них скрыто. Мужик обыкновенный, землепашец. Почему Сухинова не выдал гусарам, почему рисковал? Может, корысти ждет от него? Скорее всего, так, конечно.
Сухинов достал последние шесть рублей серебром, весь свой капитал, положил перед мужиком. Тот к деньгам не притронулся.
— Не обижай, барин, тебе они нужнее.