Когда смерилось, гусар принес офицерам свечку. Пошутил:
— Сидите, сычи?! То-то!
— Ступай, братец, ступай, — посоветовал ему Кузьмин. — Твое дело собачье!
Долгое, гнетущее молчание стояло в комнате. Муравьев был в сознании, опустил голову на плечо Матвея, тихонько его расспрашивал, Матвей отвечал скудно. Про Ипполита правду скрыл, сказал, что не знает, где мальчик, может, удалось уйти. Кузьмин лежал на соломе в дальнем углу, вдруг поднялся, подошел к Муравьеву, протянул ему руку.
— Прости, Сергей Иванович, если что не так! Не держи зла на меня.
— Что ты, Анастасий, что ты! Ты меня прости.
Детской своей улыбкой осветился Кузьмин, вернулся на солому. Там он чего-то поворотился недолго, щелкнул сухо выстрел. Товарищи бросились к нему. Лица не увидать, кровью залито. Анастасий Кузьмин прятал в рукаве сюртука пистолет. Он не собирался тяготиться в неволе, лишь немного помедлил, чтобы попрощаться с Муравьевым. Он ушел передать от него привет младшему брату.
А где же Сухинов? Что с ним?
В первые минуты Сухинов вместе с Кузьминым и Соловьевым пытались остановить бегущих солдат и поворотить их на гусар. Потом Соловьев побежал к раненому Муравьеву, а Сухинов остался стоять, со зловещей гримасой поджидал мчащегося на него гусара с занесенной саблей.
— Ничего, ничего, скачи! — бормотал сквозь зубы. Поднял руки, улыбнулся гусару просительно: «Не убивай, браток!» Гусар лихо гикнул, осадил коня. Тогда Сухинов с короткого разбега вспрыгнул на коня, достал гусара за шею, вкладывая всю ярость, вышвырнул из седла. Трюк этот мало кому под силу, Сухинов и не то умел. Это была его стихия — смертельный поединок. Гусар покатился по земле, затих, может, сломал себе хребет, падая. Сухинов осмотрелся, к нему уже спешили человек шесть, хлестали коней.
По правую руку верстах в двух-трех деревня Пилиничинцы, перед ней глубокий овраг, как пропасть. Сухинов туда метнулся. Конь в овраг не пошел, осел на задние ноги, в испуге заржал.
— Не хочешь, ну-ну! — Сухинов соскользнул наземь, перекрестился и нырнул вниз. По глубокому снегу долго кувыркался, пока достиг дна. Поворотился — руки, ноги вроде целы, но увяз прочно. Одному не выбраться. И вдруг сверху еще куча солдат, точно их столкнули, летят.
— Держись, Иван Иванович! — чей-то голос как рукопожатие. Подбежали знакомцы, выдернули из снежной трясины, помогли перебраться на другой край оврага. Гусары вниз нырять не решились, без нужды им забава. Грозили:
— Вяжи его! Тащи к нам! А то хуже будет!
Сухинов в сумраке, не разбирая лиц, благодарил, трогал за плечи, звал с собой.
— Нет, барин, не пойдем. Ты иди, тебе можно. А нам бежать некуда. Куда убежишь!
В их словах — правда, Сухинову нечего ответить. Он поклонился им, пошел, потом побежал через поле к деревне. Понятно, что гусары сейчас поскачут в обход гигантского оврага. Одна надежда у Сухинова — на темноту и крепость ног. Он пока не раздумывал, куда бежит и есть ли вообще смысл бежать. Уйти от преследователей, спастись от неволи — сейчас значило продолжать борьбу. Бежать было тяжело, ноги то разъезжались по ледяному насту, то он проваливался в глубокие снеговые заносы. Один раз подвернул ногу, упал и не сразу встал, поднял лицо к небу, к черной пропасти, и коротко, по-волчьи взвыл: «Э-э-у!»
Оттуда, где остался разбитый полк, изредка доносились звуки одиночных выстрелов. «Добивают раненых?» — подумал Сухинов.
Он не верил, что Сергея Муравьева убили, хотя слышал, как об этом кричали. Он ни на секунду этому не поверил. В это нельзя было верить.
Немного отдышавшись, Сухинов побежал дальше, приволакивая правую ногу. Вскоре достиг крайней избы. Прокравшись огородом, легонько постучал в низенькое темное оконце. К стеклу приклеилось серое пятно, чье-то лицо. Сухинов сделал знак, чтобы отворили, пошел к крыльцу. Ждал долго, минуты текли ватные, вязкие, никакого шевеления за дверью. Потом сразу голос:
— Чего надо-то?!
— Открой, хозяин, не бойся!
Лязгнул засов, приоткрылась щель в двери, оттуда щурятся, разглядывают.
— Да открывай, в самом деле, не убивец я. Видишь, окоченел на морозе. Пусти погреться!
Щель пошире, высунулась лохматая мужичья голова.
— Пошто ночью бродишь? Кто такой?!
— На тебе крест есть, хозяин? Человек погибает, а ты его пытаешь. Пусти в избу — отвечу.
Крестьянин отворил дверь так, что Сухинов еле протиснулся. В руке у мужика топор.
— Чуть что — пеняй на себя, — предупредил он. А мужичонка приземистый, крепкий и, видать, без особого страха в душе, хотя и с топором на всякий случай. Другой бы вовсе не отворил.
Прошли в горницу. Хозяин затеплил лампадку. Повернул огонь к Сухинову, внимательно его оглядел.