— Через полчаса выступаем, господа! — сурово приказал Муравьев.
Полк вытянулся меж полями серой колеблющейся лентой. Солнце и снег. День распушился ясный, улыбающийся. Под сапогами мирное похрустывание наледи. Привычное дело — шагать в Трилесы. Там были — туда возвращаются. Такая, значит, планида. Сергей Иванович Муравьев, отец родной, не выдаст — выведет. Он знает, куда надо. Надо в Трилесы. Упрямо шли люди, привыкшие к побоям, к муштре, к издевательствам. Умеющие смотреть в глаза смерти. Многие не раз смотрели. Видели спину убегающего врага. Падали умирать на снег, на горячий песок, в вонючие болота. Не поддались, выжили. Теперь шли свободно. Неволю, как рванье, сбросили с плеч.
Не дойдут они до Трилес.
Впереди на дороге отряд генерала Гейсмара, посланный Ротом на подавление восстания.
Первый залп прокатился над полем громово-снежной метелью. Ядра с визгом пронеслись над колонной — перелет. Заржали лошади, ряды солдат смешались. В обозе сразу паника.
Муравьев поднялся в стременах. Его грозная команда, как обжигающая пощечина:
— Полк, к бою! Без сигнала не стрелять! Вперед!
Перед ними темная стена всадников, остерегающих пушки. Восставший полк, ощетинившись штыками, без выстрелов, угрюмо пошел в свою смертную атаку. Залп и еще залп. Стоны раненых, выкрики, лязг оружия, похожий на зубовный скрежет. Последняя, отрывистая команда Муравьева:
— Стрелки, рассредоточиться! В обход орудий, марш!
Последнее яркое мгновение вольности и судьбы.
Дальнейшее — полубред. Картечная пуля вонзилась в голову, оглушила, заволокла мозг кровавой мутью. Муравьев сполз с коня, медленно опустился на снег. Поднес руку ко лбу — о, какая густая, теплая кровь! С печальной улыбкой разглядывал мокрую алую ладонь, еще раз импульсивно оттер кровь с глаз, бровей. Звуки боя не тревожили его, он оглох. Он сидел на снегу в благостной тишине. Но недолго. Потряс головой, с трудом поднялся, побрел наугад. Впереди ничего не видел, но краем сознания понимал, что кругом должны быть люди. Он спрашивал:
— Брат мой, где брат? Где Ипполит, скажите?!
Это контузия. Погружение в гудящие миражи, туда, где сизый полумрак и нет боли, только как-то чересчур пустынно. От этого оторопь: как же так — было много людей, куда-то шли все, а теперь никого. Зато слух вернулся. Ага, вон бежит солдатик, да какой-то разъяренный. Неужели это ему он кричит, Муравьеву: «Обманщик!» — и штыком грозится. И ведь знакомый солдатик, кажется, тот же, который стоял под окном в Ковалевке, у него Сергей вырвал тогда ружье. А может, и не тот, похожий на того. Но почему он так злобно оскалился, почему грозит? «Я никого не обманываю, — попытался объяснить Муравьев. — Я брата ищу своего!» Путь солдату преградил какой-то офицер, оттолкнул, крикнул:
— Пошел прочь, негодяй! Не видишь, подполковник ранен!
Это, кажется, Соловьев. Конечно, это он. А где Миша Бестужев? Где все?!
На мгновение Муравьев четко осознал происходящее, сквозь багровый, нависший над полем туман попытался обозреть поле боя, отдать распоряжение — еще не все потеряно! — но тут же снова погрузился в знойное полузабытье.
Бестужев и Соловьев повели Муравьева к обозным телегам.
— Представляете, — бормотал Муравьев, — Ипполит потерялся! Нигде не могу его найти.
Ипполита нетрудно было найти. Он лежал в сугробе, запрокинувшись головой, худенький и мертвый. Выражение его лица было такое, точно он что-то разглядывал в голубоватом небе, замечтался и зажмурился. Несколько минут назад кровь в нем билась сильно и гулко, сердце кипело жаждой битвы и победы, но очень много он увидел сразу такого, чего не выдержал его возвышенный разум. Он увидел, как с окровавленной головой упал на землю брат Сергей, как стонали и падали вокруг солдаты, как бежали, роняя ружья и прикрывая головы руками, оставшиеся в живых. Ипполит обещал не уйти с рокового места без чести. Робким движением он поднял к лицу пистолет Кузьмина и выстрелил себе в рот. Безгрешная душа вознеслась ввысь, туда, где, надеялась она, постигнет иные счастливые и ласковые мгновения.
Над Ипполитом склонились Матвей Муравьев и Кузьмин.
— Он был лучше всех и потому ушел первым! — сказал Кузьмин.
Матвей не страдал. В груди у него все пересохло, слез не было, только тяжелый железный обруч намертво сдавил грудь.
Кузьмин взял его за руку и, морщась от боли, — у него было прострелено плечо — повел к обозу.
Не было уже в живых и богатыря Щепиллы. После первых залпов, увидев, что ряды смяты, он собрал остатки своей роты, бросил ее на гусар, на пушки, в дикий отчаянный прорыв. Он шагал через трупы, ревел, как тигр, рука его стиснула ружье, как тростинку.
— Не боись, ребята! — гремел он, жутко вращая набрякшими кровью очами. — Вперед, орлы! За волю!
Не добрался до врага Щепилло, ста шагов не добежал. Поперхнулся, выронил ружье. Хлестнула на снег багровая струя из перебитой картечиной шеи. На полном дыхании рухнул богатырь. Солдаты его окружили, помедлили, грустя. Бывал груб Михайло Щепилло, бывал необуздан — такой норов, но солдаты его любили. Свой командир, понятный, открытый, без личины. Ничего не поделаешь, судьба ему выпала здесь лечь, на бегу споткнувшись. Постояли солдаты над командиром, пошли прочь. Кто-то, уходя, фуражку ему под голову подсунул, чтобы не так твердо было лежать.
Солдат, коих поймали, кои сами сдались, сбили в кучу, погнали гуртом в Трилесы. Офицеров повезли туда же на санях.
Кузьмин беззаботно распевал маршевую песню. Один раз Соловьев, сидящий рядом, неосторожно оперся на его плечо. Анастасий охнул, скривил губы:
— Поаккуратней, Веня. Плечо мне царапнули.
Офицеров заперли в отдельной комнате в корчме. Солдат загнали на скотный двор за околицей. Скотину к скотине.