– Наша мать была трусихой!
– Тебе со мной не тягаться, – грозно сказала Нирая, наблюдая, как соперница пытается встать на ноги.
– Разве это жизнь? Нирая, посмотри вокруг! Мы любого шороха боимся!
– Твою… – я стояла с широко распахнутым ртом и с ужасом наблюдала эту картину: – Это что еще такое?!
Сердце бешено колотилось, каждый стук отдавался в барабанных перепонках, я лихорадочно разгребала высокие заросли травы перед собой, стараясь как можно быстрее нагнать сорванцов. А непонятная опасность продолжала наступать мне прямо на пятки. В какую-то секунду моя рука скользнула по траве, и та вмиг испарилась. Я видела, как мое тело окутал черный цвет, он поглощал все вокруг меня: траву, небо, землю, лес впереди, но я не ощутила ни боли, ни страха… Стало спокойно, настолько спокойно, что мне было трудно в это поверить. Мозг начал искать причины для паники, и их было здесь немало: я стояла посреди тьмы, у которой черт его знает, что на уме, в полном одиночестве – и это как минимум главная причина для того, чтобы уже начать голосить во все горло. Но почему-то… Почему-то мне совсем не хотелось паниковать. Напротив, я чувствовала себя… Даже не знаю, как лучше описать… В полном порядке? Да, наверное, так и было.
Дверь горницы отворилась прежде, чем я успела заглянуть в колыбель. На пороге появилась Гладия, со своей копной седых волос, которые, как и плечи, были покрыты толстым слоем снега. Она брезгливо стряхнула его на маленький, местами вытертый до дыр коврик, и перешагнула через порог, не забывая оббить об него длинные войлочные сапоги.
– Ага, а дела твои на наши плечи легли, – рот Серафимы искривился в презрительной ухмылке. – Коли бы мой муж заболел, никто бы и не подумал меня с работ снимать. А ту-у-ут. Ну, как же по-другому, сестра главы клана, как-никак.
Дети уже успели пересечь странное поле с высокой травой и один за другим, перепрыгивая большую поваленную сосну, скрывались в тени деревьев. Я с опаской посмотрела на приближающуюся тьму, продолжающую поглощать все на своем пути, и больше не стала терять ни секунды – бросилась вслед за детьми.
Я стояла на пороге ветхой деревянной лачуги. Было темно, в горнице горела только одна маленькая лампада. К потолку была подвешена резная колыбель, застеленная белыми кружевными тканями. Возле нее сидела женщина с черными как смоль волосами. Она слегка покачивала ее и напевала уже знакомую мне песню:
Я снова очутилась в окружении черной пустоты, снедаемая любопытством. В голове крутился ворох вопросов, и казалось, что ответ совсем рядом… Было такое чувство, будто я уже его знаю, просто никак не могу преобразить в слова.
Глаза Серафимы засияли еще ярче, лицо искривилось в неистовой ненависти, она отбросила в сторону вилы с косой, приблизилась к обидчице и, брызжа слюной, прорычала ей прямо в лицо:
Неожиданно яркий белый огонек зажегся вдали. Он был похож на холодную звезду, которая отчаянно взывала ко мне. Я сделала шаг, за ним еще один и еще. Свет становился все ярче. И я побежала. Побежала прямо ему навстречу, подгоняемая каким-то нелепым любопытством и надеждой, что он приведет меня куда-то, где мне очень надо оказаться. В один момент он вырос прямо на моих глазах. Шаг, и я уже стояла рядом с ним. Только это уже была не звезда, а большая светящаяся воронка. Не задумываясь, я протянула к ней руку и коснулась кончиками пальцев. Свет окутал все мое тело, ослепил, а затем исчез.
– Умаялась, Серафима? – сочувственно спросила Нирая.
– Твои бы силы, да в дело, а не в цветы! – потирая бок, крикнула женщина.
– Как он сегодня? – спросила Гладия, проходя в горницу и пристально вглядываясь в лицо ребенка.
Я обернулась. Позади стояла Нирая, рядом с ней поникший мальчонка. Пригляделась к пареньку, и меня передернуло. Передо мной стояла маленькая версия Люки! Точь-в-точь как он, только лет десяти.
– Не говори так! – Нирая возмущенно привстала. – Благодаря ее осторожности мы выжили!
– Зачем ты так?
– Не губи, Гладия!
– С рассвета тут корячусь, – пожаловалась женщина.
– Никто тебя не заставлял, Серафима. Ты сама с хворой сидеть не пожелала! Недосмотрела – твоя вина! А мне сын дорог!
Мы шли неспеша вдоль узкой тропинки, изредка огибающей упавшие с гор каменные глыбы. Видимо, оползни здесь были делом нередким. Из-за очередного камня показалась молодая женщина крепкого телосложения. Рукава ее белого платья были закатаны под самые плечи, толстая русая коса, перекинутая через плечо, была заправлена за красный тряпичный пояс и несколько раз через него перемотана, для пущей верности. На другое плечо женщина взгромоздила вилы и косу, что были почти с нее ростом. Вид у нее был весьма запыхавшийся, не говоря уже о слое пыли на лбу и щеках, что изрядно поблескивали в свете солнечных лучей.
Коса Серафимы, словно змея, выпуталась из пояса и грозно принялась извиваться в воздухе. Вокруг сжатых кулаков появились легкие серые дымки. Она сделала еще несколько шагов вперед, в предвкушении закусив нижнюю губу. Серафима явно жаждала крови. Люка попытался выскочить из-за маминой спины, но та лишь крепче сжала его руку, он взвизгнул от боли, а Нирая в этот момент выставила ладонь вперед:
– Нет, – испуганно воскликнула та: – Нет! Гладия, ты же знаешь! Прошу, все должно оставаться так, как есть.
На этот раз я очутилась на том же поле, на котором еще недавно резвились дети. Только теперь здесь уже были не они. Передо мной стояли подростки – мальчишки лет тринадцати: черноволосые, худощавые, с изобилием странных витиеватых татуировок на руках. Их глаза сияли подобно драгоценным изумрудам, и это было единственной роскошью в их внешнем виде. Потертые серые штаны, местами латанные майки того же цвета. Их легко было принять за нищих, но весьма счастливых. На их лицах красовалась широкие улыбки, доносился громкий и звонкий смех. Солнце припекало, легкий горный ветерок своими редкими порывами словно снимал излишки летнего зноя. Зеленый луг, прореженный яркими цветами, добавлял красочности беззаботной картине.
– Пока они думают, что мы слабы – нас не трогают.
– Как я сюда попала? – сорвалось с губ, прежде чем раздался звонкий смех детей за моей спиной.
– Тише, сестра, – взмолилась женщина возле колыбели.
Люка злобно оскалился, и от Серафимы это не укрылось.
– Ты совсем не рада? Мне казалось, что ты мечтала занять место матери?