— Не откажусь, Сара, спасибо.
— Трюдо, твои что, гальюн решили штурмом взять? — ехидно интересуется взводный. — Как не пойду мимо, они все время там.
— Лейтенант О'Хара, слушаю вас, — лицо Шар вовсе не сонное, чего я сильно опасался. Она внимательно смотрит на меня. Глаза чуть прищурены. Узнает. — Трюдо? Что случилось? Тревога?
— Я глупостей наговорил, извините, Шармила. Или лейтенант, мэм?
— Легче, Курт, у нас гость, — говорит лейтенант водителю.
— Это верно. Жуем все, что шевелится. А это, что вы назвали, оно летает или ползает? — осторожно интересуюсь я.
— Не за что, Ивен. Сейчас многие во сне разговаривают. Если спать больше не будете, спускайтесь обедать. Я приготовила манты и салат из водорослей. Очень полезно. И вкусно, надеюсь.
— Никакой лести. Вы неплохо чувствуете воду.
— Ты не пострадала?
— Ну, как вам мое логово? — интересуется из-за спины О'Хара.
— Сырой?
Продавец-консультант в супермаркете убеждает меня, что такой огромный букет роз невозможно упрятать в коробку — у них нет подходящей. Продавец-консультант просит меня взять букет поменьше или выбрать другую упаковку. Продавец-консультант пытается предложить мне готовые цветочные букеты — красочно оформленные композиции в красивом биопластике и с подкормкой корней. Продавец-консультант — усталая девушка, изо всех сил старается мне улыбаться, но ее улыбка все больше начинает походить на застывшую маску. Продавец-консультант ненавидит меня — тупорылого упертого морпеха, я для нее — пережиток ледниковой эры, чудом выжившее ископаемое, так не похожее на улыбчивых молодых лейтенантов, перспективных холостых майоров и льстивых полуполковников. Меня окружает армия служащих в форменных одеждах. Они демонстрируют мне сладко пахнущие голограммы. Дело чести для них — клиент всегда прав, это значит, они должны продать мне то, что им нужно, но при этом я должен остаться доволен. Они атакуют меня на первый-третий. Они подключают тяжелую артиллерию — ко мне выходит заведующая отделом. Я непреклонен — я хочу именно этот букет, одиннадцать роз, не больше и не меньше, и я не хочу, чтобы на него таращился весь Марв. Я хочу вот эту красивую, прозрачную с одной стороны коробку и хочу, чтобы розы, шикарные алые бутоны, остались такими же свежими и росистыми, словно их минуту назад срезали. Я хочу, чтобы моя женщина открыла эту коробку вот тут и чтобы бутоны веером высыпали навстречу свету. Да, я понимаю ваши трудности. Я готов заплатить вдвойне. Нет, мне не нужен другой букет. Нет, я хочу именно эти цветы. Нет, меня не интересуют модифицированные тюльпаны из Маленькой Голландии. Нет, мне не нужна доставка. Мисс, я хочу то, что хочу и надеюсь, вы меня правильно поняли. Мисс, я отсюда без них не уйду, мой высохший от обезвоживания труп будет сниться вам ночами. Мисс, вы очаровательны. Я восхищен вашим терпением и профессионализмом. На месте вашего начальника, я бы предложил вам повышение — вы его заслуживаете. Спасибо, мисс. Эта роза — вам, мисс. Когда я делаю шаг на тротуар, я слышу за спиной дружный облегченный вздох.
Она разводит руками, улыбаясь, демонстрирует себя. Она явно смущена своим откровением. Я улыбаюсь в ответ. Я бы ей сказал, во что она превратилась, но боюсь схлопотать по физиономии. Не знаю, чем она была до Корпуса, но если сейчас она собой недовольна, то раньше, выходит, ее путь издохшие от восторга мужики устилали. Вместо этого говорю, ничуть не кривя душой:
— Трюдо, в восемь ноль-ноль выдвигаешься на патрулирование.
Выдвигаемся дальше. На переправе через топкий ручеек оживает наушник.
— Увы, психология тут плохой помощник. Даже докторская степень вряд ли спасет.
— Па, я тоже тебя люблю! Па, ты отпросись ко мне, ладно? — она шмыгает носом совсем по-детски. Слезы у нее лежат недалеко, как у матери.
Прячу коммуникатор в карман. Вроде и без толку звонил, а все полегче, как будто домой заглянул. Транспорты, значит. Теперь понятно, высадка с моря. Опять пару суток блевать от качки в десантных отсеках. Весело. Но хоть какая-то определенность. Морской десант — это серьезно. Морской десант — это настоящая война. Настоящая война — это трупы, необязательно от огня противника, просто когда копится критическая масса сложноорганизованных войск, смерти идут потоком — то автодоктор с ума сойдет и наширяет какого-нибудь бедолагу до смерти, то самопроизвольное срабатывание ракеты на подвеске, или у кого-нибудь граната в режиме растяжки из рук выскользнет, или летуны с целью ошибутся. Про всякие переломанные люками-аппарелями конечности и говорить не стоит. А уж когда в ответ стрелять начнут — только держись. Галечный пляж у номерной деревушки на Форварде, как голофото отличного качества — насмерть отпечатан в моих мозгах.
— Пообещай!
Морпех, хоть и пьяненький, все же врубается. Смотрит на О'Хара, на меня. На мои петлицы. Разводит руками, поворачивается кругом и шлепает себе дальше.
— Шар, я действительно в неловком положении. И не по той причине, что вы назвали, — поспешно добавляю, увидев, как брови ее вновь ползут к переносице. — Вы хотите, чтобы я сказал, что вы интересны мне как женщина?
— Окончила курсы офицеров резерва, потом офицерскую школу Корпуса, сокращенный курс, — просто отвечает О'Хара. — С университетским дипломом можно учиться по сокращенному курсу. До этого работала в управлении кадров «Дюпон Шеридан». Три года.
— Конечно я, кошка. А ты кого ждала? — отвечаю как можно более непринужденно.
— Железяка, музыку! — приказывает она.
Штабные и охрана из штабного взвода сопровождают комбата. Среди них О'Хара, у нее своя работа, она что-то спрашивает у ребят, улыбается, где она — там кружок внимательных мужиков, даже наши бой-бабы не имеют к ней ничего и смеются вместе со всеми. Она что-то спрашивает, что-то рассказывает, но мне не слышно ни слова из моей берлоги между двумя монстрообразными креслами — бормотание визора делает ее речь неразборчивой. Она постепенно проходит вдоль всего холла, наконец, замечает меня.
В этот момент маленький джип козликом выпрыгивает из боковой аллеи и с визгом тормозит у шлагбаума. Часовой встряхивается и идет проверять документы. Автоматическая турель над моей головой едва слышно гудит, разворачиваясь в сторону машины.
— Мы против насилия в любой его форме! Наша демонстрация — мирный призыв к тем, кто хочет уничтожить нас, как народ! Мы хотим быть услышанными!
— Да нет, старик, извини. Не хочется что-то. Давай уж тут посидим, — меньше всего мне сейчас хочется видеть чужое счастливое гнездышко.
Марв немного поутих за пару часов. Праздный народ забился под сияющие вывески. Прогуливаясь под руку, мы медленно идем по цепочке ярких уличных фонарей. Их желто — красные огни, пробиваясь через зелень деревьев, расцвечивают палубу размытыми узорами.
— Я все понимаю, мэм. Я проходил это на Форварде, мне проще, чем ребятам.