Нина… покидать колледж отказалась и согласилась с выдвинутыми нам условиями. Так что, немного посовещавшись, мы клятвенно пообещали её отцу выполнять все требования. Девушка хоть и выглядела немного бледной, гордо вскинув голову и твёрдо глядя на императора, предельно спокойно заявила, что для нас с ней всё это не преграда.
– Извини. Знаю, я, наверное, ещё то впечатление на тебя при первой встрече произвёл. Но ты уж прости. Не смог сдержаться, – он тяжело вздохнул. – Вот родится у тебя дочка, приведёт в дом такого вот обалдуя, тогда ты меня и поймёшь. К тому же я любя, по-родственному, так сказать. Будь с нами кто-то другой, я бы никогда себе подобного не позволил.
Я тогда, правда, вспылил, заявив, что это они уже втянули меня в свои разборки, и что если «Мрачный» имеет что-то мне сказать, то я всегда готов ему ответить. Ректор только тяжело вздохнул и, словно малому ребёнку, на пальцах объяснил, что: во-первых, с Савелием мне сейчас не тягаться, а во-вторых, юристы Афросьевых сразу же повернули дело так, будто они в первую очередь заботятся именно обо мне, простом, деревенском пареньке, с уникальными возможностями, которого, по приказу Федосеева-старшего, решила охомутать его хитрая великовозрастная воспитанница из младшей семьи. Воспользовавшись своим положением учительницы.
Прочитав пару писем от Грема, хмыкнул и покачал головой. Преподаватель, по его же собственным словам, проявлял в отношении моей персоны дьявольскую выдержку и ангельское терпение. А потому, принимая во внимание всё, что вокруг меня происходит, пообещал всего лишь дать мне по шее за прогулы, когда я в следующий раз появлюсь на занятиях, а потому советовал основательно её вымыть.
Дорогой костюм, купленный специально для приёма у императора, сменился на арестантскую робу. Остаток ночи я провёл в «учебном изоляторе», а ранним утром меня и ещё пяток таких же неудачников посадили в «автозак» и отконвоировали в «исправительно-трудовой» лагерь нашего колледжа. Естественно, что я попытался покачать права, ссылаясь на свои особые полномочия, однако унтер-офицер отказался меня даже слушать, и уж тем более вызывать ради меня начальство, а утренние конвоиры просто выполняли приказ – так что разговаривать с ними особого смысла не имело, разве что открутить им головы и сбежать. Чего я делать не стал, с одной стороны, не желая выставлять себя совсем уж асоциальным элементом, а с другой, решив проверить, насколько быстро отреагирует герцог Сафронов на подобный произвол в отношении его прямых подчинённых.
Люди частенько бывают завистливыми, и собственно оформлявший меня унтер-офицер в комендатуре оказался как раз из таковых. Этот гадёныш всё, в общем-то, верно рассчитал и, воспользовавшись ситуацией, решил слегка подпортить «знаменитости» жизнь, подловив меня на ерунде, вроде нарушения комендантского часа. Типа как в своё время Аль Капоне, которого никак не могли посадить за реальные преступления, подловили на неуплате налогов и с чувством выполненного долга засадили в Алькатрас.
– Да-а… – произнёс он, дождавшись, пока я размещусь на указанном месте, поглядывая на один из висевших над его столом голографических экранов, и повторил: – Так вот ты какой, северный олень…
– Теперь к другому вопросу, – сказал мне император. – Официальную помолвку с Ниной я назначаю на православное Рождество. Ты как раз из Либерократии должен будешь вернуться. Возражения есть?
– Личное…
– Шесть.
– Ну, ты, можно сказать, уже мой родственник. Или ты думаешь, что я позволю тебе соскочить?
– Давай не по телефону, – немного замялся Валентин. – Завтра, после академических… У тебя сколько пар?
Сурово хмурящая брови девушка в форме Корпуса, видимо кто-то из местных начальников, прочитала мне длинную и нудную лекцию о том, как важно соблюдать правила и не нарушать законы, а затем мне вручили бумаги о досрочном освобождении. Костюм и мои личные вещи, конфискованные при аресте, я получил в хранилище, а в колледж, не став дожидаться рейсового автобуса, воспользовавшись своими внезапно вновь заработавшими привилегиями, вернулся на машине пищеблока, как раз отправлявшейся в Ильинское за ужином для «заключённых».
Мне же всё это император рассказывал потому, что хоть формально я и мог уже называть себя «герцогом Ефимовым», но тем не менее таковым не являлся до тех пор, покуда «Чайный клуб» не одобрит мой титул и мою кандидатуру на вступление, что должно произойти на заседании в день, когда мне исполнится двадцать один год. На мой же вопрос, почему не в восемнадцать, Его Величество соизволил заметить, что у восемнадцатилетних юнцов мозгов в черепушке наукой обнаружено не было.
– Именно, – улыбнулся император и пустился в объяснения.
– Забились!
Остановившись вместе с Фёдором Игнатьевичем перед знакомыми уже массивными дверями в кабинет императора, я покосился на неподвижных гвардейцев, неподвижными статуями стоящих по левую и по правую сторону от входа. И тот и другой были облачены в боевую броню, аналогичную той, которую подарили мне КГБшники, хотя на первый взгляд узнать эту модель было очень и очень сложно. Видимо, это был какой-то особый, парадный вариант, потому как если я в своих здорово смахивал на какого-то жутковатого демона, то стоящие передо мной бойцы напоминали футуристических рыцарей. Такие изменения внешнего вида были, в общем-то, логичными, потому как в задачи дворцовой стражи не входило пугать своим обликом высших чинов государства в полевых условиях.
На этом и распрощались. Инна, для которой новость, кажется, оказалась намного более неожиданной, долго о чём-то шепталась с младшей сестрой, в то время как лимузин с небольшим эскортом из мотоциклистов гнал по ночным дорогам в сторону Ильинского. На КПП мы пересели на одно из дежуривших там такси, которое и доставило нас в Нинин особняк, где девушки решили остаться сегодня на ночь.
– А ты бы хотел стать Митрофановым? – внимательно и серьёзно посмотрел на меня император. – У тебя же, насколько я понимаю, всё, что связано с дедом, вызывает жуткую аллергию.
– Окей, – тогда в два будет в самый раз. В твоих любимых «Костромских Крылышках» на Берёзовой. Пойдёт?
– Довольно! Виделись уже, – оборвал меня самодержец, раздражённо махнув рукой в сторону одного из установленных перед столом стульев. – Проходи, садись.
Поверенный Его Высочества доложился, хотя я был уверен, что император уже прекрасно осведомлён о нашем прибытии, а затем, пропустив меня внутрь, аккуратно прикрыл дверь.
– Слушаю вас.
– Могу, – после недолгого молчания кивнул я. – Рассказывай, Валька. Если в моих силах, то я тебе помогу!
– Ваше Величество, Кузьма Ефимов прибыл по… – начал было я заранее заученную с подачи Фёдора Игнатьевича фразу.
– Э-э… с ней и Ниной? – уточнил я.
Вечером, часов в десять, у нас был ужин, а затем конвоиры разводили подопечных по времянкам, тщательно запирая на ночь двери, и спустя полчаса выключали свет. Мои сокамерники, все как один первокурсники, первые два дня откровенно роптали и даже пытались кому-то угрожать якобы немаленьким положением своих родителей в обществе, и, в общем-то, их можно было понять. Одно дело весёлая и в чём-то увлекательная игра во «взрослую, самостоятельную жизнь и политику». Это интересно, местами азартно и подталкивает к личному росту, совсем же другое дело, без суда и следствия, за незначительную провинность оказаться заключённым в подобной «игрушечной тюрьме». Но ничего, на третий день жалобы и стоны прекратились, а некоторые даже начали изображать из себя блатных. Слава богу, что под вечер того же дня меня сняли с работ и конвоиры отвели мою светлость в администрацию.
Срочно так срочно. Вновь взявшись за трубку, я набрал номер приятеля. Из динамика донеслась разъедающая мозги мелодия, услышать которую нормальный человек может разве что в кабине лифта, а затем трубка, щёлкнув, разразилась голосом Вальки.
Его Величество нажал на кнопку вызова на столе и произнёс:
– С Инной – делай что хочешь! Она твоя «жена в магии» и уже отдала тебе себя полностью. Жить вы можете вместе, и никто вам слова плохого не скажет.