жизней наших солдат и офицеров! Мы с Виктором Георгиевичем предпочитаем лечиться только у
нее.
— Может быть, может быть, — пожала плечами ее знакомая, — но береженого, как говорится, бог
бережет. .
Когда Бэлла Григорьевна подошла к своему кабинету и увидела Виктора, Машу и целую очередь
пациентов, она поначалу слегка растерялась, но тут же все поняла и, с трудом сдерживая слезы,
проговорила дрожащим голосом:
— Спасибо, друзья мои... спасибо, дорогие...
Она всхлипнула и быстро прошла в свой кабинет.
* * *
Слух об этой истории на следующий день облетел весь завод. Судачили по этому поводу везде: в
столовой, в цехах, в курилках. Большинство осуждало Виктора, понимая, что это его рук дело. Но
были отдельные храбрецы, которые при встрече с ним шепотом говорили:
— Правильно, Витя, молодец!
Виктор не ожидал, что его поступок вызовет такой шум, хотя и понимал, что это ему так просто не
сойдет.
Через пару дней его вызвал директор завода Сорокин. Он, будучи в свое время выдвиженцем его
отца, все эти годы относился к Виктору по-доброму, помогал и делом и советом.
Здороваясь, он подал Дружинину не ладонь, как обычно, а два пальца — указательный и
безымянный
— Садись, — сказал он, — расхаживая по кабинету. — Слыхал я, какой ты номер отмочил. Только
не понимаю, что ты этим хотел доказать. Ты что с Москвой решил шпаги скрестить, а? Неужели ты
еще такой слепой кутенок? Ты что, не понимаешь, что устроил демонстрацию протеста? А позволь
тебя спросить: против кого?
— Петр Васильевич, — сказал Виктор, — мне кажется, что вокруг этой истории слишком много
шума и болтовни. А ведь я хотел лишь помочь хорошему и честному человеку. Вы ведь сами ее
знаете...
— Ну и что? Знаю. Я и Григория Пятакова замнаркомтяжпрома знал. Мало ли кого я знал...
Политика, брат, есть политика. А ты знаешь, — сказал он, понизив голос, что их всех собираются
отправить в Биробиджан, потому что товарищ Сталин опасается за их жизнь, опасаясь погромов. Там,