Они расселись: один — за стол, дугой — напротив меня и тот, что за столом, сказал:
— Я ваш следователь. Зовут меня Денис Александрович.
Этот следователь был совсем молодым, может, лет на пять старше меня. Серьезный, симпатичный, он был спокойный и бесстрастный. Второй — мужичонка лет тридцати пяти, небольшого росточка, с маленькими бегающими глазками и круглыми щечками. В ухе у него была серьга-колечко. Конечно, мне он показался отвратительным. А ведь этот коротышка был оперуполномоченным, из какого-то важного подразделения милиции. Куда они смотрят, когда набирают таких? Разве не должен он быть высоким и широкоплечим? Сильным и уверенным себе? Защищать слабых, а не обижать их? Нелюбовь к милиции возросла во сто крат, при виде потерпевшего.
— Давайте начнем очную ставку, — сказал следователь. — Потерпевший Пашкуда, расскажите, что произошло.
пожалуйста.
— Значить так, — начал потерпевший, и я прыснула со смеху. Все на меня зашикали, и рассказчик сбился. Потом взял себя в руки и продолжил, — двадцать первого января, в двадцать часов, я и два моих сослуживца выполняли секретное задание. Мы находились на троллейбусной остановке. Внезапно на остановку пришли трое людей. Двое мужчин и девушка. Они кричали и вели себя вызывающе. Поэтому мы решили, что они хотят сорвать операцию. Один из мужчин затеял ссору еще с одним человеком, стоящим на остановке. Тогда мы с сотрудниками направились к этим людям и потребовали прекратить ссору. Мы хотели предъявить документы, но мужчина стал кричать на нас, и между нами завязалась драка. Вследствие этого мы переместились за остановку. Потом я почувствовал резкую боль в области сердца и упал. Дальше я ничего не помню. Еще помню, что видел эту девушку у себя за спиной и подумал, что у нее нож.
«Видел за спиной?», — подумала я, но ничего не сказала. Адвокат молчал. Складывалось такое впечатление, что он думал о чем угодно, только не обо мне. Но не могла же я указывать ему, что делать. Или могла? Теперь понимаю, что будь я немного поактивней, все могло быть иначе. Знай я хоть немного свои права, то могла бы защищаться. А так я привыкла молчать.
— Ирина, расскажите теперь вы события, произошедшие двадцать первого числа, — вежливо обратился ко мне следователь.
Такая очная ставка не могла привести ни к какому выявлению фактов, это была простая формальность. Я даже не помню в лицо потерпевшего, не говоря уж об остальных участниках этого представления. Но ничего не оставалось, как начать рассказ. У меня уже несколько раз брали объяснения, поэтому речь можно было заучить наизусть. Да и сама я много раз прокручивала в голове события того вечера. Думала, что можно было изменить или как поступить по-другому. Пришла к выводу, что все равно поступила бы так же. Как выгородить себя? Да опять же, говорить правду. Она была на моей стороне, хоть буква закона и говорила обратное.
— Двадцать первого января, около восьми вечера я, мой брат и его друг Алексей пришли на остановку троллейбуса. Мы громко обсуждали что-то, и один из находящихся на остановке людей сделал замечание. Брат заявил, что у нас свободная страна и между ними завязалась словесная перепалка. В этот момент к нам подошли трое мужчин и набросились на моего брата. Было очень темно, и я не рассмотрела их лиц. Мой брат сопротивлялся и пытался увернуться от нападавших, таким образом они переместились за остановку. Брат поскользнулся и упал, а трое мужчин стали зверски избивать его. Я очень испугалась такой необоснованной жестокости и пыталась остановить их. Но мои уговоры остались без внимания. Они окружили брата, и я не могла протиснуться через это кольцо. Я пыталась висеть у них на руках, но один из них отшвырнул меня в сторону, я сильно ударилась головой о дерево. Тогда я поднялась и, чтобы хоть как-то остановить их, достала из кармана шило- мундштук, которое мне подарили как раз в тот день. Я два раза ударила им одного из нападавших. Кого именно — не знаю, была ночь, они не представились, и лиц их я не разглядела.
Шило это попало ко мне, можно сказать, случайно. В тот день друг моего брата хвастался, какой у него замечательный мундштук и как из него курить безопасно. Ярко-желтого цвета, он был весьма милой вещицей. То, что в нем было шило, меня не интересовало в тот момент. Я попросила дать мне его, чтобы попробовать покурить через него, сунула в карман и забыла о его существовании до того рокового случая.
— Куда делось орудие преступления? — спросил следователь.
— Оно согнулось, и я его выкинула.
— Кто-то хочет еще что-то добавить? Задать вопросы друг другу? Защита? — соблюдал формальность следователь.
— Хочу добавить: мы, в первую очередь, показали документы и представились, — торопливо сказал Пашкуда.
— Обязательно укажите это.
— Ирина, потерпевший предъявлял удостоверение?
— Нет, не предъявлял. Я звала на помощь милицию, пока они избивали брата.
— Следователь записал наши показания.
— Еще что-то?
Все молчали. Потерпевшему явно было не по себе. Чтобы он ни говорил, никаких документов никто не предъявлял. Мы просто стали жертвами очередных ментовских забав, но я понимала теперь, что мои слова никого не интересуют. Может он испытывает стыд? Я еще раз глянула на его маленькие бегающие глазки и отвергла эту нелепую мысль. Теперь вся система направлена на то, чтобы выгородить своих сотрудников. Никого не интересовало, что было на самом деле. Ну, может, только моих сокамерниц, которые искренне за меня переживали. Правда, оставалась надежда на суд…
Следователь задал нам несколько вопросов, чтобы уточнить некоторые детали. Как то, например, куда девался друг моего брата, когда началась заваруха. Ни я, ни Пашкуда сказать толком ничего не смогли. Он, скорее всего, просто убежал, когда увидел, как на брата набросились. Меня-то сразу же скрутили, выхватили пистолеты и, размахивая ими, приказали лечь на землю. Они орали, как истеричные бабы: — Лечь на землю, лечь на землю.
В первые мгновения я даже не понимала, что это мне кричат. Брат лежал на земле и не двигался, по снегу растекалась его кровь. В моих глазах это выглядело сценкой из кинофильма, но в то же время, все было слишком реалистично. Я думала, что теперь моей короткой жизни настал конец. До самого последнего момента была уверена, что попала в руки к каким-то страшным отморозкам, набрасывающимся на людей на улице и размахивающим пистолетами. В те времена такие нападения были настолько частыми, что никого было не удивить избиением человека посреди улицы. Люди умели, завидев подобную сцену, как можно скорей скрыться из виду, забежать домой и закрыть дверь на все замки. Когда приехала милицейская машина, я была готова расцеловать всех вокруг. Наивно считала, что теперь моей жизни ничего не угрожает. Когда же пришло осознание того, что эти отморозки и были сотрудниками правоохранительных органов, то стало по-настоящему страшно. Нас привезли в какое-то здание и странный человек, в кожаном плаще до пят (стоил этот плащ, наверное, как автомобиль) совершенно серьезно решал, убить нас или посадить в тюрьму. Я знала, что это не пустые слова, потому что трупы за городом были делом привычным.
Не знаю, что именно спасло нам жизнь, но человек в плаще благосклонно решил отправить нас за решетку.
Теперь каждый из «сотрудников» считал своим долгом ударить меня. Никогда не забуду, как один молодой милиционер, лет, наверное, двадцати, очень радостно с размаха ударил меня ногой по лицу. Причем, он даже не был знаком с Пашкудой. Сделал это просто ради своего удовольствия. А ведь был чьим-то сыном, встречался, наверное, с девушками. Вот ведь повезет кому-то…
Кто и зачем набирал подобных людей в правоохранительные органы? Облеченные властью они ведь уверены в своей безнаказанности, в том, что можно избить, сломать пальцы, унижать, оскорблять, и ничего им за это не будет. Почему наши люди при виде милиционера на улице думают: «Только бы не прицепился»?
Насколько я знаю, ничего не изменилось с тех пор в правоохранительных органах. Непонятно только, почему эти люди такие? Почему мы хотим верить в героев, добрых и смелых защитников, а получаем вот это? Когда сами эти сотрудники были маленькими, они что, мечтали кого-то избивать? В какой момент они превращаются в нелюдей? Ведь чтобы ударить вот так ногой по лицу, нужно иметь некоторую самоуверенность. Далеко не каждый на такое способен. Детская бравада перед старшим? Этот Пашкуда не был юнцом. Тогда он показался мне намного старше, но ему было около тридцати. Уже зрелый мужчина, со сложившимся мировоззрением. У него вроде даже семья была. Странное необъяснимое поведение. Как он обсуждал с женой произошедшее? Они избили на улице человека ни за что, а потом, прикрываясь своей должностью, решили еще и посадить в тюрьму, чтобы никому не рассказал. А супруга, наверное, говорила: «Ну и правильно. Поделом им».
По прошествии многих лет мне хочется видеть в людях хорошее. Хочется понять поступки и мотивы. Может быть, мечтал избить жену, потому что изменяла, и тут мы попались под горячую руку? А возможно, сильно властная мать вырастила такое вот чудище? А кого вырастит он? Что он воспитает в своих детях? Чему научит? Хвастался ли он перед своими детьми тем, что он такой герой задержал преступника?
Ну, в тот вечер, когда потерпевший получил шилом в спину, вряд ли. Потому что, как выходило из показаний, ранение оказалось не таким уж легким. На вид совсем невинное острие длиной семь сантиметров, оказывается, нанесло ему такие повреждения, что он две недели пролежал в больнице. Не знаю… Это показалось мне странным. Стояла зима, на нем было множество одежды: теплая пуховая зимняя куртка, свитер, рубашка. Как глубоко могло войти в него острие? На пару сантиметров? Все его недомогание явно было спектаклем чистой воды. Но разве сидя за решеткой возможно на что-то повлиять? Что-то доказать? Это надо осознавать всегда. Как только ты оказываешься под стражей, твои слова уже ничего не значат. Такова система.
Хоть не рассказал о сильных душевных муках, которые он испытал при этом. С него бы сталось. Но в нашей стране все эти душевные страдания из кинофильмов ровным счетом никого не волнуют. Так что в какой-то мере мне повезло.