Глава 8
Я вернулась в камеру как в дом родной. Получив информацию извне, можно было как-то дальше существовать. Адвокат принес мне несколько газет, и их никто не стал отбирать, оказалось, что мы имеем право знать новости. Только нас никто ими не снабжал, поэтому я стала просто кладом для Жени, охочей до всей информации со свободы. Она с упоением зачитывалась газетами, тогда как меня мало интересовало, даже кто у нас президент. Хотя однажды политика настигла и нас, заключенных.
Однажды был очень важный день. С утра тетю Женю позвал к себе начальник этажа и провел с ней инструктаж. Когда Женя вернулась, то провела подробный инструктаж и с нами. Оказывается, сегодня был день выборов, и все ответственные граждане явились в избирательные участки. Так как мы, заключенные, тоже были гражданами ответственными, то обязаны пойти и отдать свой голос. Ведь заточение не лишало нас гражданства и права выбора. Главное в инструктаже было то, за кого именно мы должны голосовать. Так как мы даже не поняли, что за выборы и куда, по-моему, в Верховную Раду, то и не знали кандидатов. Мы должны были прийти к начальнику этажа в кабинет, и под пристальным взглядом наблюдателей поставить крестик строго в крайнем правом углу. Никуда в другое место ставить крестик было нельзя, это расценивалось бы как попытка к бегству или чего хуже, и было чревато карцером. Женя всегда очень переживала за то, чтобы понравиться начальству и сделать все так, как они велят. Она хорошо «держала камеру в руках», и за это ее не отправляли в лагерь, а она в свою очередь помогала им. Ничего предосудительного никто в этом не находил, главное, чтобы и наши интересы она соблюдала. Чаще всего именно так оно и было. А кому какое дело за кого голосовать? Главное, чтобы Женя была довольна. За хорошее поведение на «выборах», нам даже обещали угощение. И вот мы в знаменательный час выстроились гуськом и потянулись в кабинет начальника. Там каждому совали под нос листок, женщина быстро находила нужный правый верхний квадратик, черкала там крестик и шла назад. Когда настала моя очередь, я все же попыталась прочитать написанное на листке, за что получила тычок дубинкой в бок. Очень неприятно и обидно. К тому же, я замешкалась, как всегда перепутав право и лево, за что и получила очередной тычок. Я от греха подальше все же поставила крест в нужном месте и поспешила назад. Вот таким вот был мой выбор! До сих пор не знаю, что это были за выборы и за кого? Ну а кто победил и подавно. Говорят, что аналогичное голосование происходит во всех тюрьмах. Вот вам истинная демократия! Но мы получили обещанное вознаграждение в виде конфет и были счастливы. Женя с тоской вспоминала президентские выборы, которые ей посчастливилось застать.
— Вот тогда нас тут ублажали! Каждый день белый хлеб, шоколад, двойная пайка сахара.
— Ага, а если бы кандидаты в президенты на самом деле соревновались бы между собой, то жизнь здесь была бы райская, — смеялись мы.
— Не так нас много, видимо, чтобы обращать внимание на такой электорат, — сокрушалась Женя.
- Поэтому они всеми силами стараются этот электорат увеличить, — говорили мы.
Девчонки радостно встречали меня в камере, расспрашивая наперебой о моих делах. Мое дело намного отличалось от всего того, к чему привыкли обитатели тюрьмы. Здесь были замешаны и милиция с секретным заданием, и лучший адвокат города, и любимый человек, который не бросил, и продолжал писать любовные послания. Я приходила, и девочки требовали рассказать во всех подробностях о чем было письмо, как собака, что нового на свободе. Увлекательнейшая история для скучающих заключенных. Беда наша была только в том, что события развивались крайне медленно. Каждое событие происходило в лучшем случае раз в неделю, а то и в две.
Я рассказала об очной ставке, и, естественно, моего потерпевшего разделали под орех.
— Вот ведь чмо, — возмущались сокамерницы.
— Кто они, ты говоришь?
— УБОП. Спецподразделение «Сокол».
— Ой, я не могу, ткнуло дитя амбала спицей в жопу, и он уже в обмороке.
- Ага, защитники…
— Сейчас они не понять кто — защитники или бандиты.
— Ему медаль за это не выдали?
— А сколько раз ты его ткнула? Как он вообще?
— Да здоровый как бык, — ответила я. — Ткнула я его два или три раза, но исключительно потому, что он вообще не реагировал. Мне казалось, что я бьюсь в стену каменную, напоминала себе комара.
— Ну, еще бы, — сочувствовали подруги.
— И вообще я поняла — мужик есть мужик. Какой бы хилый он ни был, он всегда сильнее нас с вами будет. Когда один из них повернулся и отшвырнул меня, это было, как на аттракционе прокатиться: только сейчас стою рядом с ними, а потом — раз — уже лежу под деревом в нескольких метрах. Он одной огромной ручищей сгреб меня и отшвырнул, как куклу.
— Да, с мужиками драться бесполезно. Кто из нас не получал от них?
Девчонки, вспоминая, замолкали — у каждой была своя история, связанная с насилием.
Любой, находящийся в этих стенах, ненавидел своего потерпевшего. Терпилы были самыми низкими, подлыми, скверными людьми, написавшими заявление в милицию. Конечно, каждый из нас может оказаться как по одну, так и по другую сторону закона, но сказать по правде, большинство сидевших со мной женщин были просто потерявшимся в жизни. Зачем наполнять тюрьмы подобными «преступницами» просто неясно. Большая часть — мелкие кражи. Вплоть до абсолютно абсурдных. Например, одна женщина жила с матерью в доме. Мать умерла и по завещанию оставила дом другой дочери. Та явилась и выгнала из дома свою нерадивую сестру. В сестре взыграла обида, и она пробралась в дом и забрала банки с вареньем, которые сама же и наварила. А сестра написала на нее заявление. И вот эта воровка сидела вместе с нами полгода до суда. Ее потом отпустили, влепив условный срок, но полгода провести в тюрьме, в антисанитарии, за банку с вареньем? Таких было полным- полно.
Живой пример бездушности системы — Ксюша. Милейшая и добрейшая девушка. Она была старше меня года на два и глухонемая. Мы так толком и не поняли, за что ее посадили, то ли за кражу, то ли за употребление наркотиков, то ли за кражу под наркотиками. Но если бы хоть кто-то заглянул в ее глаза, то отказался бы от намерений предъявлять ей какие-то иски. Она была очень чуткой, вопреки своему недугу. Всегда готова прийти на помощь. Ходила и просто бескорыстно делала всем массаж. Абсолютно неутомимо могла хоть час массировать самые вонючие ноги. Если видела меня с тяжелой сумкой, спешила подхватить, помогала заправлять постели, убирала. Да если бы хоть половина людей была бы такой, как она, то мир стал бы идеален. Как с ней общались следователи? Вроде приглашали переводчика. Но как с ней могли общаться здесь в этих стенах? А если она заболеет и не сможет ничего объяснить? От нее отмахивались как от очередной неразрешимой проблемы.
Одна девочка, с которой мы близко подружились, взяла у своего отца корову. Конечно, красть корову нехорошо, но в их деревне в этом не было ничего зазорного. Отец был фермером, и его хозяйство насчитывало чуть ли не тысячу голов. Ехала она с этой коровой на рынок и попала в аварию. Результатом аварии стало сильнейшее сотрясение мозга, перелом обеих ног, даже потеря памяти. Пролежала она месяц в больнице, ей вставили спицы и отправили на нары, снабдив костылями. И вот это несчастье восемнадцати лет, с лысой забинтованной головой, на костылях взбирается на «второй этаж». Тетя Женя пожалела ее и не стала отправлять на третий. Как можно назвать такую систему правосудием? Причем сам отец бедной девочки, когда узнал, что корову взяла она, побежал забирать заявление, а ему отказали. Мол, факт кражи есть и неважно, что вы не против. Естественно, эта девочка не получала никакой медицинской помощи, никто не приходил ее осматривать, перевязывать.
проверять спицы. Никому не было дела до ее физических страданий. Зато правосудие свершилось!
Насколько я изучила закон, он не запрещает оставлять на свободе таких вот преступников. Мера пресечения вовсе не обязательно должна заключаться в определении под стражу. Ну оставьте под подпиской. Куда она на костылях убежит? Неужели она представляет такую угрозу для общества? Наложите штраф. Отправьте воровку банок на общественные работы, пусть принесет пользу обществу. А ведь государство еще и содержать ее должно.
Никогда не поменяется мой взгляд на таких вот девушек. Я испытывала к ним только сострадание. Никто из них не был по своей сути закоренелой преступницей, просто не повезло в жизни. За каждой стояла своя история, чаще всего грустная.
Вторая половина наших сокамерниц состояла из наркоманок. Эти вообще вред могли причинить исключительно себе. Только оказавшись с этими женщинами под одной крышей, я узнала, что травить себя запрещено законом. Может, в какой-то мере это и правильно, но ведь если человек захочет покончить жизнь самоубийством, его же не посадят в тюрьму. У нас в стране его вообще никуда не посадят. Думаю, что здесь опять же пресловутый денежный вопрос. Куда как проще и дешевле посадить наркоманку в тюрьму, чем лечить ее и запирать в лечебнице. Да и нет у нас таких вот государственных лечебниц. Нет у нас и обществ анонимных наркоманов, некому им помогать. Поэтому куда девать? В тюрьму. Они испытывали здесь поначалу сильные муки, их «ломало», они дергались на кроватях и бредили. Когда этих несчастных запирали вместе с нами, никто ведь не думал о безопасности остальных. Люди без своего наркотика начинали сходить с ума, проявлять агрессию, бросаться на нас, теряя человеческий облик. У каждой это происходило по-разному. Некоторые вообще почти не испытывали ломки, это был скорее просто психологический дискомфорт (но кто из нас не испытывал его, попадая сюда?), некоторые просто тихонько лежали и стонали, иные буйствовали. Сражаться с этими буйными предоставляли лично нам, начальство не интересовали наши трудности. Вот тут-то становилось радостно, что я нахожусь на втором этаже, недоступная буйным наркоманкам. Конечно, достать они могли и здесь, но чаще всего доставалось именно тем, кто был внизу. Так как таких непосед уложить было невозможно, они слонялись внизу, не в силах найти себе место.
Не понять мне этих несчастных. Я никогда раньше не имела дела с наркоманами, и понять их невозможно. Но одно я уяснила: в основном вся зависимость их чисто психологическая. Проходило несколько дней, и от ломок не оставалось и следа. А вот мечта выйти и уколоться еще раз не пропадала. Они только об этом и говорили между собой, как будет здорово, когда они выйдут, какую они себя заварят ширку и как будут делиться со всеми желающими. К чему тогда их сажать в тюрьму, ведь это все равно не помогает? Ничего лучшего не придумали? Сэкономили? Проблема здесь гораздо глубже. Их изолировали на время, а потом вернули в общество с еще большей тягой. Почему никто не пытается им помочь? Почему никому нет до этого дела?