— Вот чтобы все съела, иначе я тебе на голову эту миску надену.
— Галя, может еще кашла? — не унимались мы.
А Галя с готовностью подставляла тарелку.
Какие-то нарушения в психике, по всей видимости.
Женя ругалась, потому что весь стол был уставлен тарелками с этой дрянью, которой кормили потом унитаз. В обед давали суп, в основном что-то вроде рассольника, схожесть была только в том, что бульон варили из соленых огурцов. Вонял он ужасно, но некоторым нравились эти огурцы, и они вылавливали их из тарелок и поедали. Зрелище отвратительное. На ужин всё та же каша. Вот, в общем-то, и все разнообразие еды. Обязательные две ложки сахара в день и кусок черного хлеба. Иногда, очень-очень редко, давали подпорченную соленую кильку. Одна женщина собирала головы от этой рыбешки и все съедала. Никогда не забуду, как она подходила ко всем с протянутой тарелкой и в нее сваливали рыбьи головы. Потом она садилась на корточки у двери и ела их.
Не знаю, как жили некоторые люди, прежде чем попасть сюда, но они уплетали все это варево и набирали по десять килограмм за первый же месяц. А может на них просто нападал жор, не берусь судить. Их называли бандерлогами. Чаще всего любители пожрать очень не любили мыться, следить за своей внешностью и бороться за свою судьбу. Может быть, они заедали внутреннюю трагедию? Находили такую отдушину в сложившейся ситуации?
Наверное, бандерлогов можно было бы пожалеть, но там, в замкнутом пространстве, где приходилось бороться за каждый вдох, не было места неухоженным и дурно пахнущим женщинам, которые непрерывно пожирали кашу. В любом обществе ценят и уважают силу — не только физическую, но и силу духа. Люди, неспособные справиться с превратностями судьбы, волей-неволей становились изгоями. Здесь надо было оставаться сильным, это было более необходимо, чем на свободе, где слабость бывает простительна. Тюрьма не принимает жалобщиков, не терпит уныния. Грустно тебе — вой в подушку, переживаешь — не подавай вида, будь сильной, делай вид, что тебе все нипочем — тогда добьёшься уважения.
С одной из моих подруг мы часто вели подобные беседы:
— Как все-таки здорово, что мы здесь очутились, — говорила Наташа, растянувшись на наре, словно на топчане на курорте, — правда Ируха?
— Да, Натаха. Нам повезло. Самые классные денечки в моей жизни, — отвечала я, довольно улыбаясь.
— Вы что, дуры? — спрашивала Таня, крутя пальцем у виска.
Танюшка была простой деревенской наркоманкой, очень веселой, но понять философию нашей жизни, ей было не дано.
— Ох, Танюха, разве еще в моей жизни будет столько свободного времени? Да я пахала с утра до ночи: вставала с рассветом и бежала на работу, приходила домой затемно. Мечтала об отпуске. У меня теперь отпуск в полгода будет, — говорила Наташа.
— Ага, тебе говорят, десять лет навалят.
— Обломаются. Я домой пойду. И Ируха домой пойдет.
— Ну конечно. Ее соколята крылья ей подрежут, и будет она тут лет пять сидеть.
— Нет, Танечка, она домой пойдет. А знаешь почему? Потому что кайфует от этого урока жизни, так же как и я. Она расслабилась и верит в судьбу. А вы трясетесь и будете здесь чалиться.
— Танюха, да разве могли бы мы, когда-то познакомится с тобой и с Натахой, а? Да она же с Библией не расстается. Я бы к ней и на километр на свободе не приблизилась, — отвечала я, кидая в подругу подушкой.
— Ну ладно она — у нее Библия. А ты чего такая повеянная?
— не унималась Танька. — Да если бы против меня все менты восстали, я бы повесилась.
— Все, что ни делается — к лучшему. Значит, мне надо пройти этот урок, Тань. А еще я верю, что добро побеждает зло.
— Бабло побеждает зло, — сказала Таня, и все прыснули.
Однажды вечером малолетки нам сообщили, что пришла почта со взросляка.
— Ночью, как построимся, перешлем. Ждите.
Девчонки обрадовались, загалдели и уже не могли дождаться ночи.
— Скорее бы, скорее, — чуть не плясала Оля.
— А тебе должно письмо прийти? — спросила я.
— Да, у меня на взросляке подельник. Я тут что-то застряла надолго, ни одного этапа за два месяца. Может он в курсе, что случилось.
— А, понятно.
Когда мы, наконец, получили почту, Валя раздала несколько ксив девочкам, а на одну недоуменно смотрела.