Женя, посмотрев на мои «прибыли», тут же приняла решение переместить меня на второй этаж. Причем на нару прямо над собой (сама она спала на первой), которая как раз только освободилась. Это делало меня просто привилегированной особой. В чем заключались эти привилегии? Во-первых, я спала теперь прямо напротив окна, и у меня был самый лучший доступ к кислороду. Во-вторых, с тех пор я больше ни разу не осталась без еды и сигарет. В-третьих, могла не дежурить по камере (мыть пол и унитаз). В остальном я получила просто более уважительное отношение со стороны сокамерниц, которые теперь должны были считаться с моим мнением. Никто не конфликтовал со мной, потому что я имела поддержку в лице Жени и остальной семьи.
Здесь на втором этаже был совсем другой мир и другая жизнь. Я попадала в центр всех развлечений, смеха, сплетен и разговоров. Контингент был другим, нежели на третьем этаже, где находились старые и обездоленные. Думать, о живущих наверху, мне теперь не хотелось. Мир такой — молодость, средства и удача дают кому-то привилегии, остальные ждут своей очереди. Было ли мне их жаль? Иногда, но не так чтобы часто. Они знали, что сердце у меня доброе, что еще не зачерствело от пребывания в этих стенах, поэтому часто обращались ко мне с просьбами. Люди просили мыло, спички, сигаретные окурки. Последние тоже ценились в тюрьме, потому что, посидев какое-то время без сигарет, мы делали самокрутки и козьи ножки, забивали их табачком из сигарет и наслаждались.
Весь мир стал другим вокруг меня. Словно меняешь плохой район на элитный. Лица более молодые, доброжелательные. У меня тут же появилась куча подруг, которые хотели знать обо мне все на свете.
— Расскажи, кто ждет тебя на свободе? — спрашивала Валя.
— У меня есть парень.
— Да? Это он передачу принес?
— На списке почерк моей сестры, но они общаются. Уверена, что делали они это вместе.
— А чем он занимается?
— Работает в иностранной компании. Он очень умный и считается хорошим специалистом. А еще у него свой небольшой бизнес. Он пока не приносит денег, но мы очень хотим стать независимыми и не работать на кого-то всю жизнь.
— Здорово! Вот он греть тебя будет!
— Греть?
— Передачи носить. Мой муж ни одной передачи за месяц не принес.
— Почему?
— Да козел он потому что. Бухает, наверное, где-то и плевать хотел на меня. А вообще ты особо не рассчитывай на парня своего.
— Почему?
— Да потому что все они одинаковые. Пару раз может еще и принесет что-то, а потом как поймет, что ты здесь надолго, тут же найдет себе другую. Их и на свободе полно, зачем ему зэчка?
— Он меня любит, — сказала я уже не очень уверенно.
— Дай-то бог, — вздыхала Валя, качая головой. Она не верила в любовь и хорошие отношения.
Меня совсем не обижало, что дружить со мной стали только после того, как я перебралась на второй этаж. Выглядело это так, будто теперь мы стали соседями и нет ничего странного в том, чтобы познакомиться с человеком живущим поблизости. Не поедешь же в другой район знакомиться с кем-то?
Никто не пытался у меня что-то забрать, и если я и делилась с ними, то только потому, что хотела этого. Они делились в ответ и нужда здесь почти не ощущалась. Я могла, конечно, спрятать все свои сокровища и надуть щеки от важности — никто бы не стал отнимать, но зачем? Сидеть одной, как мальчиш-плохиш и набивать щеки? Мы умели сделать жизнь таких жадин невыносимой, они становились объектами постоянных насмешек и подколов.
Любой, кто жил в коммунальной квартире или слышал анекдоты об этой жизни, может представить себе жизнь подобных отщепенцев.
Вообще передачи получали очень мало женщин. Это происходило по разным причинам: женщина была либо одинокой, либо попадала в тюрьму вместе с мужем, либо от нее отворачивалась родня. Последнее происходило, как ни печально, довольно часто. Мужья чаще всего тут же забывали, что у них есть жена, многие даже на суд не являлись, не говоря уж о передаче. История моей любви так сильно интересовали сокамерниц, потому что мой парень был чуть ли не единственным, кто не бросил арестантку. Девчонки вздыхали и мечтали найти себе такого же.
Именно потому, что передачи получали единицы, они так ценились.
Девочки с тех пор стали мне симпатичны, это мнение я не изменила до самого конца.
Правда теперь, как и у любого богача, вставал очень важный вопрос: где хранить все эти богатства? Никаких шкафов для продуктов здесь не было, и, как мне сказали, наутро можно просто не найти ничего из того, что передали. Вот поэтому и росли все эти продукты сверху вниз, свисая над головой, привязанные к нарам. Приходилось спать на сигаретах, привязав сухари и колбасу к полозьям верхней нары. Конечно, веревки воспрещались, но сделать их не составляло никакого труда, оторвав полоску от казённой простыни. Что-то взяла Женя на сохранение. Она предложила мне стать ее «семейницей» (так это у них называлось). Заключалось это в основном в том, чтобы вместе питаться и делиться всем, что передают родные. Думаю, изначально это слово включало в себя нечто большее, но зависело наверняка напрямую от порядочности и вообще отношений, сложившихся в данной семье.
В основном Женя принимала к себе в семью только тех, у кого были хорошие передачи. Видимо во мне она увидела потенциал. Глаз за два года у нее был наметанный.
Отказываться было глупо, и я согласилась. С тех пор всю ответственность за сохранность продуктов взяла на себя тетя Женя. Да и вообще, почти все время, что я провела в ее семье, я не знала, что такое нужда. Она сама готовила, умело распределяя продукты на всех. За два года в этой камере она научилась из простых продуктов делать просто королевские блюда. Как у нее это получалось, я так и не узнала. В то время меня мало интересовала кухня. А в тюрьме думать еще и о том, что и как готовить, не хотелось вообще. Поэтому мы все слепо доверяли нашей матушке Жене и были довольны. Главное, что мы были сыты и ели не тюремную баланду, а вкусную домашнюю еду. Она, орудуя кипятильником, готовила великолепные супы и пирожки из каши, с начинкой из колбасы. Нам ее стряпня казалась просто божественной. Не могу судить, что я сказала бы обо всем этом на свободе, но думаю, что есть люди, которые кулинары «от бога». Сделай их шеф-поваром и ресторан прославится.
Передачи позволяли не питаться тюремной баландой. Считалось, что ее есть не то чтобы недостойно, но нежелательно. Она и на самом деле была такой, что запихнуть в себя хоть ложку было проблематично. В основном это была каша, пшеничная или перловая, очень плохо проваренная, в большом количестве воды. Когда эту кашу наливали в тарелку, наверху образовывался белый студень. Моя собака есть такое не стала бы однозначно. Некоторые дамы, правда, лопали всю эту кашу, еще и про запас набирали. Кто их разберет, почему. Мне всегда были непонятны люди, которые не умеют терпеть голод. Но здесь голод был явно психологическим — а вдруг не хватит? Мне кажется, что так могли вести себя люди в послевоенное время, но объяснить причину их поведения я не могу. Мы спрашивали:
— Галя, ну зачем тебе еще одна миска баландоса?
А она молча улыбалась и игнорировала. Женя требовала: