Дидро и цивилизация России: читать начало книги онлайн

Таким образом, хотя Санчес и признавал исторические заслуги Петра I, его собственная программа «цивилизации» России расходилась с реальной политикой «великого монарха»: он предлагал другой образ управления государством, иное социальное устройство, а также способы просвещения, противоположные мерам Петра. Он указывал на отрицательные последствия завоевательной политики царя и на отсутствие подлинного единства в огромной империи. Вместе с тем нетрудно заметить, что эта программа не только в основных идеях, но и в частностях совпадала с взглядами Дидро.

Вслед за Ж. Дюлаком нельзя не заметить явного параллелизма во взглядах на проблемы России Санчеса, Дидро, а также Д. А. Голицына, которые тесно общались между собой в 1765–1767 годах. Князь Дмитрий Алексеевич Голицын (1734–1803) – единомышленник и друг Дидро, русский посол в Париже, а затем в Гааге, ученый и политик, франкофил и поклонник просветителей и физиократов[271], он с энтузиазмом воспринял реформаторские начинания Екатерины II 1760-х годов. В переписке со своим троюродным братом российским вице-канцлером Александром Михайловичем Голицыным он сформулировал свои предложения по реформированию России, своеобразный план ее цивилизации. Хотя Голицын не использовал это слово, речь шла о создании базовых условий для дальнейшего подъема экономики и культуры России в их тесной взаимосвязи, что в кругах, близких к Дидро, вскоре выльется в концепцию цивилизации. Главным препятствием на пути прогрессивного развития страны князь Голицын считал крепостное право. Пока русские крестьяне не только не обладают собственностью, но сами являются собственностью господ, считал автор писем, нельзя надеяться на процветание государства. «Собственность необходима для формирования третьего сословия, без которого искусства и науки никогда не смогут расцвести, ибо нельзя сказать, что они процветают там, где с помощью денег и покровительства монарха академии и университеты готовят некоторое количество художников и ученых и где лучшие художники являются иностранцами»[272]. Путь собственности и свободы Голицын считал естественным путем развития, который при помощи хороших примеров должен быть осознан самим народом. Личная свобода и обладание хотя бы движимой собственностью могут стать залогом подъема сельского хозяйства и внутренней торговли.

Предложения Д. А. Голицына во многом были основаны на изучении исторического опыта европейских стран от Средневековья до современности. Он ссылался на примеры средневековой Франции, Англии, Италии, а также указывал на происходящую отмену крепостного права в Дании[273]. Исторические труды Вольтера, Юма, Мабли, Аржансона служили для него источниками фактов. Отмена крепостного права, рост населения и городов, развитие торговли, формирование «третьего сословия» в позднесредневековой Франции являлись особенно вдохновляющим примером для князя-франкофила, высоко оценивавшего современное состояние наук и искусств на берегах Сены. Екатерина II, которая читала письма Голицына и сделала ряд критических замечаний, выразила сомнение в том, что опыт Франции годится для России, ведь «вся Франция не составляет и половины Новгородской губернии»[274]. С деятельностью Екатерины II Голицын связывал и определенные политические надежды. В частности, он, как и Дидро, полагал, что Уложенная комиссия, распущенная в связи с русско-турецкой войной, возобновит свою работу и станет постоянным законодательным органом[275].

Д. А. Голицын в своих письмах почти не ссылался на исторический опыт России XVIII века. Он слишком осторожен, чтобы указать на него как на отрицательный пример, ибо хорошо знал об официальном культе Петра I, который поддерживала и правящая императрица. Лишь негативная характеристика социально-экономического состояния России косвенно указывает на то, что Голицын не очень высоко оценивал результаты петровских реформ. Низкий («miserable») уровень сельского хозяйства и торговли в стране, а также отсутствие естественных условий для развития науки и искусства для него очевидны. «Современное состояние России в отношении агрикультуры и внутренней торговли должно рассматриваться как соответствующее состоянию других стран Европы во времена феодального правления»[276]. Кроме того, Голицын везде подчеркивал, что реформы следует проводить постепенно, исподволь: «Нельзя внезапно вводить новшества в государство»[277].

Д. А. Голицын единственный раз сослался на пример Петра I. Говоря о возможном устройстве «передвижного» суда в случае личного освобождения крестьян, он находит поддержку в словах первого императора. «Я тем более склонен утвердиться в своем мнении, что я нахожу почти такую же идею у Петра Великого. Смотри его вновь изданный Журнал, часть 1, станица 329»[278]. Речь шла о «Журнале или Поденной записке Петра Великого», изданном М. М. Щербатовым в 1770–1772 годах. Увы, на указанной странице ни о каких судебных установлениях Петра I речь не идет. Похоже, в данном случае Голицын ссылался на слова Петра лишь для виду, как позднее советские историки на классиков марксизма-ленинизма.

Позже Ф. М. Гримм иронически замечал в письме к Екатерине II (1786) о Дидро, Голицыне и Мерсье де ла Ривьере: «…этот триумвират забавлялся тем, что два или три раза в неделю во время ужина управлял Российской империей»[279]. Однако можно усомниться, что Дидро, говоря о «хороших наблюдателях», адекватно оценивающих состояние России, имел в виду именно Голицына. Этому аристократу пришлось мало жить в России. Примечательно, что он сам ссылался на мнение долго жившего в России доктора Санчеса.

К сказанному остается добавить, что «хорошими наблюдателями» могли быть для Дидро не только очевидцы происходящих в России событий, но и авторы, к которым он испытывал уважение, такие, например, как Ш. Монтескье[280] или Д. Юм. Английский философ, в частности, писал о Петре I:

Все сказанное свидетельствует о том, что до своего путешествия в Россию Дидро был хорошо знаком с произведениями европейской россики, которые влияли на его представление о далекой северной стране. Памятуя о том, что французы, побывавшие в России, как правило, не разделяли восторженного отношения Вольтера к России и ее «просветителям», можно понять истоки критического настроя Дидро накануне его поездки в Петербург. Философ обменивался мнениями по поводу путей цивилизации России со своими французскими и русскими собеседниками, не понаслышке знавшими о российской действительности.

Глава 6

Как цивилизовать Россию? «Политические фрагменты» 1772 года

Пожалуй, наиболее полное представление о взглядах Дидро на Россию накануне его поездки в Петербург дают «Отрывочные мысли, или Политические фрагменты, выскользнувшие из портфеля философа» («Pensées détachées ou Fragments politiques échappés du porefeuille d’un philosophe») 1772 года, вошедшие затем во второе издание «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя (1774). Их принадлежность перу философа выявлена достаточно давно, но лишь в работах Дж. Годжи они были детально изучены. Нас интересует фрагмент XVI, который первоначально назывался «О России» («Sur la Russie»), затем был обнародован Ф. М. Гриммом под названием «О том, что начинать надо с начала» («Qu’il faut commencer par le commencement»). Итальянский ученый исследовал и опубликовал как рукописный оригинал из фонда Вандель, так и его варианты, помещенные в «Литературной корреспонденции» Гримма и во втором издании «Истории» Рейналя[282]. Дидро писал этот текст в виде заметок на полях первого издания «Истории обеих Индий» и в определенной степени развивал идеи Рейналя. Отрывки Дидро не выглядят чужеродными в «Истории обеих Индий». Подлинник текста автор послал Рейналю, который должен был его использовать по своему усмотрению и сжечь[283]. В фонде Вандель сохранилась рукопись, переписанная рукой копииста.

В первой части фрагмента «О России» речь идет о социально-экономических условиях развития искусств применительно к России. Дидро брал примеры из практики екатерининской России, но при этом показывал, что императрица идет путем, намеченным Петром I. «Соперница Петра Первого императрица Екатерина Вторая» так же, как и он, приглашает одаренных людей из разных стран. «Что произвели, что произведут эти редкие экзотические растения? Ничего». Можно, конечно, открывать в Петербурге академии наук и художеств, можно посылать учеников к лучшим учителям Парижа и Рима. Но, возвращаясь на родину, эти таланты не находят никакого применения и идут в услужение, чтобы прокормиться. Их шедевры, даже если они способны их создать, никем не покупаются. Дело в том, считает автор, что цивилизация России идет неверным, искусственным путем.

«Во всем надо начинать с начала: начало – это приведение в действие ремесел и низших классов. Научитесь возделывать землю, обрабатывать кожи, производить шерсть, делать башмаки; и со временем без особого вмешательства у вас появятся художники и скульпторы, потому что из низших классов поднимутся богатые дома и многочисленные семейства»[284]. Общество само должно породить поэтов и философов, скульпторов и живописцев. Оно также естественно должно поддерживать их существование. «Следуйте постоянному ходу природы, бесполезно стараться избежать его… Возделывайте вашу почву». Если отклониться от естественного хода природы, никакие усилия и средства не принесут ожидаемых плодов и общество может вернуться в состояние варварства. Надо культивировать оригинальное искусство, а не копировать чужое.

Во второй части отрывка «О России» говорится о возможных методах воспитания свободы, которая является естественным и необходимым условием успешной цивилизации. Модифицированный для «Литературной корреспонденции» текст начинается именно с вопроса о том, «как зародить в рабе чувство свободы»[285]. «Понятно, что не следует ждать ничего великого от рабского народа; задумаемся о том, как зародить в рабе чувство свободы»[286]. Нельзя приказать человеку быть свободным, надо показать преимущества свободы. Для этого Дидро предлагал создать в России колонии свободных иностранцев, которые бы служили примером для молодых поколений русских людей. В данном случае Дидро отталкивался от опыта создания иностранных колоний в России при Екатерине II, но стремился направить этот процесс в русло цивилизации России.

Слово «цивилизация» в его современном смысле – как обозначение передового состояния общества и культуры, а также процесса, ведущего к такому состоянию, – было неологизмом эпохи Просвещения[287]. Впервые во Франции его употребил Виктор де Рикети, маркиз Мирабо[288] (1715–1789) в работе «Друг человечества, или Трактат о народе» (1757)[289]. До этого оно использовалось во французском языке в глагольной форме «civilizer» и было синонимом глагола «polir» – приобщать к культуре. В словах Мирабо уже отразилось понимание цивилизации как процесса, при этом главной движущей силой цивилизации у него выступала религия, смягчающая нравы. С самого начала употребление нового слова подразумевало общественный прогресс и наличие в качестве антонима понятия «варварство». Однако привычные для нас значения слова «цивилизация» не сразу утвердились в общественно-политическом дискурсе того времени. Под ним могло подразумеваться одномоментное приобщение «дикарей» к европейской культуре с помощью распространения христианства и европейских обычаев. Одним из первых понятие цивилизация использовал экономист-физиократ аббат Н. Бодо в статьях, посвященных колонизационным планам Екатерины II. В них цивилизация представлялась как проект, как ряд ограниченных во времени политико-экономических мер, направленных на достижение экономического процветания и культурного прогресса. Идея цивилизации через колонизацию, обоснованная в середине 1760-х годов аббатом Бодо, была развита Дидро. Годжи в ряде своих работ проследил идейные корни дидеротовской концепции цивилизации[290]. На этапе фрагмента «О России», как показал итальянский исследователь, она была обусловлена знакомством с работами Ф. Бэкона, Д. Юма, Н. Бодо.

Дидро был одним из первых мыслителей, кто обратился к новому понятию. В отрывке «О России» слово «цивилизация» еще не присутствует (имеется лишь прилагательное – «цивилизованные страны»). Философ использовал выражение «police indigène», которое в данном контексте можно перевести лишь как «местная цивилизация», «цивилизация на собственной почве». В редакции, помещенной в «Литературной корреспонденции», слово присутствует в глагольной форме «civiliser»: «Вы хотите цивилизовать ваши народы, внушить им вкус к литературе, любовь к искусствам». Как показал Дж. Годжи, Дидро в отрывке «О России», отталкиваясь от работ Бэкона, Юма, Бодо, пошел дальше в развитии смысла слова «цивилизация»: «…теперь цивилизация понимается не как проект, разбитый на отдельные жестко разграниченные этапы, но как медленная социальная эволюция, ход которой трудно предусмотреть во всех деталях и спланировать заранее»[291].

Итак, цивилизация, по Дидро, – это долгий процесс социального развития, основанный на медленном развитии экономики на собственной почве, который в будущем может привести к расцвету наук и искусств. Однако возможно ускорение этого процесса при помощи иностранных колоний, которые должны служить примером свободного труда. В любом случае путь цивилизации – это не только путь к экономическому и культурному процветанию, это путь к свободе общества. Цивилизованное общество в понимании Дидро несовместимо с рабством (крепостничеством).

Глава 7

Дидро в России. Беседы с Екатериной II

Таким образом, еще до приезда в Россию Дидро располагал достоверной и обширной информацией о положении страны, о ее социально-политическом развитии в XVIII веке. В. А. Бильбасов, конечно, ошибался, когда писал о полном незнании им России[292]. Как свидетельствуют «Политические фрагменты» 1772 года, философ уже выработал в общем виде план цивилизации России, который он готов был представить Екатерине II. Пребывание Дидро в Петербурге вызывало разноречивые отклики современников и разнообразные оценки историков[293]. В этой разноголосице мнений стоит прислушаться к голосу самого философа.

В Петербурге Дидро провел пять месяцев: с 8 октября[294] 1773 по 5 марта 1774 года[295]. После почти семинедельного путешествия он приехал в русскую столицу «скорее мертв, чем жив». Свой приезд в Петербург Дидро подробно описал 9 октября в письме жене и дочери[296]. Он старался выглядеть бодрым в глазах своих близких, но последствия «ужасных дорог» и разочарование от встречи с другом давали себя знать: мучимый желудочными коликами, он мечтал о том, как отдохнет в доме своего друга Фальконе[297]. Однако последний принял его холодно, заявив, что комната, которая ему предназначалась, занята внезапно приехавшим сыном[298]. Дидро был вынужден обратиться с запиской к Алексею Васильевичу Нарышкину, с которым они ехали из Гааги в одной карете, с просьбой приютить его. Нарышкин и его брат прокурор Берг-коллегии Семен Васильевич любезно поселили Дидро у себя и окружили его «братской» заботой.

Дом этот, формально принадлежавший отцу Нарышкиных, находился на месте современного Театра имени Ленсовета на Владимирском проспекте[299]. Ранее ошибочно считалось, что Дидро остановился у обер-егермейстера Семена Кирилловича Нарышкина на Исаакиевской площади (там до сих пор висит мемориальная доска). В доме Нарышкиных в ходе долгих бесед, которые начались еще во время совместного путешествия, обсуждались многие вопросы русской жизни[300]. Причастные к литературному труду братья Нарышкины подбирали книги для Дидро, дарили ему экземпляры из своей библиотеки, участвовали в чтении и переводе произведений русских авторов. Из Петербурга философ вывез небольшую библиотечку русских книг; составленный им список включал 50 названий[301]. Вся подборка была разделена самим владельцем по темам: грамматика, художественная литература, политика, военное и гражданское управление, религия, география. Самый большой раздел библиотеки включал сочинения наиболее известных русских писателей: М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова, В. И. Майкова, М. М. Хераскова, В. К. Тредиаковского, Екатерины II. Состав этого хорошо подобранного собрания книг, выполненные Дидро и его помощниками переводы названий, попытки подстрочных переводов текстов говорят о том, что французский философ начал изучать русский язык и пытался составить собственное мнение о произведениях русской словесности[302].

9 октября в Петербурге состоялась свадьба великого князя Павла Петровича с Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Одним из организаторов этого брачного союза был друг Дидро Ф. М. Гримм, ставший к тому времени доверенным лицом как русской императрицы, так и семейства дармштадтских правителей и, естественно, участвовавший в свадебных торжествах[303]. Дидро не изъявил желания посетить церемонию, как он сам писал, по причине отсутствия у него парадной одежды и парика, который был потерян в дороге[304].

Екатерина II, несомненно, была довольна приездом знаменитого философа и была готова его принять. Неизвестно, в какой именно день Дидро был представлен императрице. Около 15 октября он посетил вместе с ней Смольный институт благородных девиц. 15-го начались его постоянные беседы с Екатериной, которые с перерывами продолжались до февраля[305]. О точном числе бесед едва ли можно говорить[306]. В октябрьских письмах дочери и жене Дидро с восторгом отзывался об императрице и об оказанном ему приеме. Ее личное обаяние, внимание, оказанное речам философа, и выраженное сочувствие его идеям побудили его написать, что «эта величайшая и лучшая из монархов… изменит лицо этой страны; русский народ станет одним из самых уважаемых, одним из самых мудрых, а страна будет одной из самых грозных в Европе, в мире»[307]. При посещении Смольного института философ был восхищен простотой общения императрицы с воспитанницами, которые «толпились вокруг нее, целовали, хватали за руки, за голову, бросались ей на шею»[308]. Дидро был очарован личностью Екатерины, которая (он это сразу заметил!) умела располагать к себе людей. По его словам, она «в противоположность великим мира сего кажется еще величественнее при приближении к ней». Со стороны Екатерины Дидро «находил лишь проявления дружбы, почести, заботы и ласки»[309].

Предоставленная философу возможность личного общения с императрицей вызывала в петербургском обществе зависть и злословие. Британский дипломат Ч. Кэткарт писал: «Дидро находится вместе с государыней в Царском Селе и продолжает там свои политические интриги. Все письма его наполнены панегириками императрице, каковую изображает он существом воистину сверхчеловеческим. Не менее топорна и лесть его великому князю, но к чести молодого сего принца, он принимает таковую угодливость с не меньшим презрением, чем и зловредительные принципы самозваного сего философа»[310]. Это письмо может свидетельствовать об отношении великого князя Павла Петровича к французскому философу и о том, что Дидро, по-видимому, не делал секрета из содержания своих писем, а также и о преувеличенном представлении в обществе об интенсивности его общения с императрицей. Екатерина приглашала своего гостя в Царское Село, где сама пребывала с 9 по 25 ноября (старого стиля), однако Дидро не смог туда поехать из-за болезни[311].

24 декабря 1773 года Дидро написал большое письмо своей русской знакомой княгине Е. Р. Дашковой, с которой впервые виделся в Париже в ноябре 1770 года и которая во время его пребывания в Петербурге находилась в своем подмосковном имении. Он сообщал, что имеет возможность видеться с императрицей «так часто, как только можно пожелать, чаще, может быть, чем мог надеяться». Он уже вывел свою «формулу» Екатерины, которую затем не раз повторял: «Душа Брута и чары Клеопатры»[312]. В данном случае он имел в виду сочетание в императрице внешней привлекательности с любовью к истине, умением ставить любовь к правде выше личных интересов. Он писал Дашковой, что может свободно излагать свои идеи перед императрицей. Однако здесь же прозвучало сомнение в том, насколько эти идеи адекватно воспринимаются, насколько соответствуют они русским условиям: «Идеи, перенесенные из Парижа в Петербург, определенно, приобретают другой цвет»[313].

Эмоциональный «отчет» о первых, наполненных самым интенсивным общением с Екатериной, месяцах содержится в письме к жене и дочери от 30 декабря. «Я продолжаю пользоваться той же милостью… Я каждый день могу ходить в ее рабочий кабинет с трех часов до пяти или до шести, но я пользуюсь этим лишь один раз в три дня». Дидро не без основания опасался зависти и ревности своих недоброжелателей. С приближением холодов, как не без удовольствия сообщал француз своим близким, императрица подарила ему шубу и муфту. Философу явно льстила роль наставника необыкновенной правительницы, которая готова уделять ему ежедневно два-три часа своего свободного времени: «Это похоже на учение. С ней можно говорить обо всем. Здесь признают, что нет ни одного человека в империи, который бы так хорошо знал народ, как она»[314].

Друзья и недруги Дидро писали о том, как раскованно вел себя философ в присутствии императрицы: брал ее за руку, тряс за плечи, садился рядом с ней. Это вылилось в анекдот о том, что он бросал свой парик ей в лицо и щипал за колено. Почти правдоподобно выглядит жалоба Екатерины своей парижской корреспондентке мадам Жоффрен: «Ваш Дидро – человек необыкновенный, после всякой беседы с ним у меня бока помяты и в синяках. Я была вынуждена поставить между ним и собой стол, чтобы защитить себя от его жестикуляции»[315].

В отличие от многих авторов, касавшихся этого сюжета, Александр Шенкер пишет, что Екатерина II с удовольствием общалась с Дидро: она «получила передышку от повседневных забот[316]. Дидро и Гримм вели с ней искрометные беседы, развлекали ее, льстили ей, а самое главное, ни на что не жаловались и ничего не требовали… Приезд Дидро дал Екатерине возможность общаться с одним из лучших умов Европы, а его живые манеры, галльское остроумие, оживленная жестикуляция представляли желанный контраст с высокопарной придворной рутиной Петербурга»[317]. С этим утверждением можно согласиться с тем лишь уточнением, что не все советы философа она готова была принять. При этом она поддерживала полную свободу общения, поскольку содержание бесед не выходило за стены ее кабинета. Об этом позаботился и сам философ: чтобы не злоупотреблять доверием императрицы, он не оставил себе копий «листочков» с записью бесед[318]. Екатерина писала Вольтеру 27 декабря 1773 года: «Дидро, здоровье которого еще хрупко, останется у нас до февраля, а тогда вернется на родину; Гримм тоже подумывает о том, чтобы уехать тогда же. Мы часто видимся и ведем бесконечные беседы… Не знаю, очень ли им скучно в Петербурге, но что до меня, я могла бы проговорить с ними всю свою жизнь и не утомиться. У Дидро неистощимое воображение, и я числю его среди самых необыкновенных людей, когда-либо живших на земле»[319]. Многие историки (от Уилсона до Сафонова) находили в этих словах притворство, «плохо скрытую иронию» или «двусмысленность», однако подобные оценки более свидетельствуют о критическом отношении авторов к императрице, чем о ее отношении к Дидро.

Через несколько дней после приезда в Петербург Дидро побывал в мастерской Фальконе, чтобы увидеть большую модель памятника Петру I. Между друзьями произошло объяснение по поводу неудачной первой встречи: Фальконе оправдался тем, что ему заранее было известно о готовности Нарышкиных принять у себя французского гостя, но «душа философа была уязвлена навсегда»[320]. Личный конфликт с художником никак не повлиял на оценку философом модели статуи Петра. Эта оценка была восторженной:

Как заметила О. Е. Русинова, своим письмом Дидро установил своеобразный канон описания Медного всадника, однако ее вывод о том, что письмо не было выражением действительного (якобы отрицательного!) мнения Дидро о работе Фальконе, представляется неубедительным. Исследовательница полагает, что «похвальная речь» была жестом, который должен быть скрыть двойную обиду, нанесенную философу скульптором, отказавшим ему в гостеприимстве, и императрицей, которая предпочла фальконетовский вариант надписи для памятника варианту Дидро[322]. Однако последний узнал о том, что Екатерина отвергла его варианты надписи, лишь в 1782 году[323].

5 ноября Российская академия наук избрала Дидро и Гримма своими иностранными членами. В ответном письме от 7 ноября Дидро поблагодарил конференц-секретаря Академии Иоганна Альбрехта Эйлера, заметив между прочим, что «если бы Парижская академия была свободной, ее выбор давно дал бы основание для Вашего»[324]. Впрочем, Петербургская академия тоже не была свободной в своем выборе. Опубликованная Ж. Дюлаком переписка Эйлера с непременным секретарем Берлинской академии наук Самуэлем Формеем (Samuel Formey) свидетельствует о враждебном отношении петербургских академиков к атеисту и материалисту Дидро. Близкое общение философа с императрицей рождало у русско-немецких академиков ассоциацию со скандально известным Ж. О. де Ламетри, философом-материалистом, который стал берлинским академиком благодаря покровительству Фридриха II. Письмо Эйлера от 3 ноября 1773 года зафиксировало тот факт, что знаменитое семейство математиков Эйлеров было враждебно настроено к Дидро и стремилось его дискредитировать. По словам автора письма, избрание Дидро было навязано свыше. Директор Академии граф Владимир Григорьевич Орлов предложил академикам избрать Дидро и Гримма иностранными членами. Из речи директора было ясно, что это предложение он делал по распоряжению императрицы. «Между тем каждый академик должен был высказать свое мнение. Мой отец (знаменитый Леонард Эйлер. – С. М.) как старейший член отвечал первым, что он не хочет противиться этому избранию, подобно тому как в свое время в Берлине он был обязан ввести знаменитого Ламетри в Прусскую академию наук, и не находит никакого затруднения, чтобы допустить избрание этих двух господ». Граф Орлов понял, что этот положительный ответ по сути содержал в себе критику. Другие академики на вопрос Орлова, «опустив головы, не говорили ни да, ни нет». Только автор письма осмелился сказать, что он не хочет противиться этому избранию, но при этом считает, что избрания заслуживают и другие известные ученые, которые давно надеются удостоиться этой чести[325]. Кроме того, Эйлер-младший выразил Орлову свое нежелание представлять вновь избранных членов научному сообществу, но был обязан это сделать 12 ноября, когда Гримм и Дидро единственный раз явились в Академию. Конференц-секретарь был обижен тем, что Дидро и Гримм не нанесли ему предварительного визита вежливости. Впервые увидев Дидро, он описал его так: «…маленький мужчина в круглом черном парике, одетый во все коричневое от башмаков до галстука, с маленькими искрящимися глазами»[326]. Будучи представленным академикам, Дидро огласил перед ними свои вопросы о природе и минеральных богатствах Сибири, проявив при этом немалые познания России.

[271] О нем см.: Цверава Г. К. Дмитрий Алексеевич Голицын. Л.: Наука, 1985; Кучеренко Г. С. Д. Дидро и Д. А. Голицын // Французский ежегодник. 1984. М.: Наука, 1986; Dulac G., Evdokimova L. La correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784) // Dix-huitième siècle. 1990. № 22. Р. 367–400.

[272] Golitisyn D. A. Lettres sur le servage et le développement de la Russie (1765–1771), éd. G. Dulac // Politique et économie au temps des Lumières / Texes réunis par Gérard Klotz. Publications de l’Université de Saint-Etienne, 1995. P. 119.

[273] Ibid. P. 118–119.

[274] Ibid. P. 138.

[275] Dulac G., Evdokimova L. La correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784). P. 385.

[276] Golitisyn D. A. Lettres sur le servage et le développement de la Russie. P. 133.

[277] Ibid. P. 149.

[278] Ibid. P. 152.

[279] Dulac G. Le discours politique de Petersbourg // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1986. Octobre. № 1. P. 51.

[280] См.: Минути Р. Образ России в творчестве Монтескье // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 31–41.

[282] [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. T. 2. La Haye, Chez Goss, 1774. P. 302–305; Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 350–359; Diderot D. Fragments politiques échappés. P. 164–175; См.: Goggi G. Les Fragments politiques de 1772 // SVEC. 1988. Vol. 254. P. 427–462. Текст воспроизведен также: Diderot D. Oeuvres. T. III. Politique / Éd. L. Versini. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 608–611.

[283] Diderot D. Fragments politiques. P. 6.

[284] Ibid. P. 172.

[285] Ibid. P. 164.

[286] Ibid. P. 173.

[287] См.: Люзебринк Х.-Ю. Цивилизация. С. 173–181.

[288] Отец знаменитого революционного оратора Оноре Габриеля Мирабо.

[289] См.: Старобинский Ж. Слово «цивилизация» // Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры / Пер. с фр. С. Зенкина. М.: Языки славянской культуры, 2002. Т. 1. С. 112–113.

[290] См.: Goggi G. Civilisation et expériences de référence: àpropos de la genèse du fragment politique Sur la Russie // Studi settecentesсhi. 1994. № 14. P. 329–398; Idem. Diderot et concept de civilization // Dix-huitième siècle. 1997. № 29. P. 353–373; Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро. C. 212–237; Goggi G. Diderot, la Russie et l’idée de civilisation // Вольтеровские чтения. Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 121–162.

[291] Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро. С. 225.

[292] Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. С. 99.

[293] Среди недавних обращений к теме можно отметить следующие: Сафонов М. М. Глаз философа и глаз суверена // Родина. 2003. № 8. С. 37–38; Gorbatov I. Le voyage de Diderot en Russie // Études littéraires. 2007. Vol. 38. № 2–3. P. 215–229 (http://id.erudit.org/iderudit/016355ar).

[294] Здесь и далее даты приведены по новому стилю.

[295] Когда в 1767 году начинались переговоры о возможном приезде Дидро в Петербург, императрица изъявляла желание принять его надолго с предоставлением «должности»; сразу по приезде в Петербург Дидро писал, что он надеется покинуть его через месяц, потом сообщал о возможном отъезде в феврале, но пробыл здесь пять месяцев.

[296] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 63–69; см. также: Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. LII–LIII.

[297] Квартира и мастерская Фальконе находились в помещениях, оставшихся от бывшего временного Зимнего дворца Елизаветы Петровны, на Невском проспекте между современной Малой Морской улицей и набережной Мойки. См.: Шенкер А. Медный всадник. С. 125.

[298] Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres completes de Diderot / Éd. d’Assézat et Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1875. T. 1. P. LIII.

[299] См.: Краснова Е. И. Дидро в Петербурге. История одного поиска // История Петербурга. 2005. № 3 (25). С. 68–71; Она же. Где жил Дидро в Петербурге? // Вольтеровские чтения: Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 181–191.

[300] См.: Райский Б. Г. Дидро и братья Нарышкины. Страницы из истории французско-русских культурных связей // Французский ежегодник. 1982. М.: Наука, 1984. С. 240–251; Карп С. Я. Дидро, А. В. Нарышкин и цивилизация России // http://www.perspectivia.net/content/publikationen/vortraege-moskau/karp_diderot (последнее обращение – 15.04.2018).

[301] См.: Порше Ж. Русские книги Дидерота в Париже // Временник Общества друзей русской книги в Париже. Париж, 1932. Вып. 3. С. 123–138; Basanoff A. La Bibliothèque russe de Diderot // Bulletin d’informations de l’Association des Bibliothécaires Français. 1959. № 29. P. 71–75.

[302] Подробнее см.: Мезин С. А. Культура и «цивилизация» России XVIII века глазами Дени Дидро // «Люблю тебя, Петра творенье». Фестшрифт в честь Эммануэля Вагеманса. «Ik hou van jou, Peters creatie». Festschrift voor Emmanuel Waegemans. Amsterdam: Pegasus, 2016. S. 321–336 (Pegasus Oost-Europese Studies, 28).

[303] См.: Морохин А. В. Великая княгиня Наталья Алексеевна (1755–1776). СПб.: Алетейя, 2013. С. 11, 86–87, 93–96.

[304] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 64.

[305] Trousson R. Diderot jour après jour. Chronologie. Paris: Champion, 2006. P. 157.

[306] Ср.: Кузьмин С. Забытая рукопись Дидро (Беседы Дидро с Екатериной II) // Литературное наследство. Т. 58. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1952. С. 932.

[307] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 76.

[308] Ibid. P. 77.

[309] Ibid. P. 79.

[310] Тургенев А. И. Российский двор в XVIII веке / Пер. с фр. Д. В. Соловьева. СПб.: Искусство – СПб, 2005. С. 281.

[311] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 114.

[312] Сама Екатерина II в шуточной эпитафии для собственного надгробья характеризовала себя так: «Милостивая, обходительная, от природы веселого нрава, с душою республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей». См.: Русский архив. 1878. Кн. 3. С. 41.

[313] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 136.

[314] Ibid. P. 144.

[315] Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. С. 85; современные исследователи считают это письмо апокрифом (Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. Paris, 1985. P. 525).

[316] Заботы были серьезные, в том числе восстание Е. Пугачева и война с Турцией.

[317] Шенкер А. Медный всадник. С. 235; подобное мнение высказывает и И. Горбатов: «Кажется, Екатерина очень серьезно воспринимала их беседы». См.: Gorbatov I. Le voyage de Diderot en Russie. P. 218.

[318] Naigéon J.-A. Mémoires historiques et philosophiques sur la vie et les ouvrages de D. Diderot. Paris: J. L. J. Brière, 1821. P. 347.

[319] СИРИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 377; после отъезда Дидро Екатерина писала Вольтеру 15 (26) марта 1774 года: «Наши беседы были очень частыми, его визит доставил мне очень большое удовольствие. Это выдающаяся голова, какую не часто встретишь». См.: Voltaire. Catherine II. Correspondance 1763–1778 / Texte présenté et annoté par Alexandre Stroev. Paris: Non Lieu, 2006. P. 295.

[320] Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 145; Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille. P. LII–LIII.

[322] Русинова О. Е. «Похвальное письмо» Дидро на монумент Петру Великому работы Фальконе // Вольтеровские чтения. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 214–222.

[323] Diderot D. Corr. Vol. XV. P. 308–309.

[324] Крутикова М. В., Черников А. М. Дидро в Академии наук (Страница из истории Академии наук) // Вестник Академии наук СССР. 1947. № 6. С. 70.

[325] Dulac G. Un nouveau La Mettrie à Pétersbourg: Diderot vu de l’Académie impériale des siences // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1994. № 16 (avril). P. 32.

[326] Ibid. P. 34.