Дидро и цивилизация России: читать начало книги онлайн

Английский инженер Дж. Перри, проживший в России с 1698 по 1712 год, создал один из базовых текстов западноевропейской россики, в котором просвещенный царь противопоставлен варварскому народу, не желающему расставаться со своим невежеством. Книга Перри «Современное состояние Великой России» («État présent de la Grande Russie») уже в 1717–1718 годах выдержала пять изданий на французском языке. Весьма содержательным был и труд Ф. И. Страленберга, шведского военнопленного, проведшего в России 13 лет. В 1757 году его книга «Историческое описание Российской империи» («Discription historique de l’Empire Russien») вышла на французском языке. Она примечательна тем, что, при общем уважительном отношении автора к Петру I, содержала целый раздел, в котором приведены отзывы русских современников о царе, как положительные, так и отрицательные, вплоть до отождествления царя с Антихристом. Весьма вероятным представляется знакомство Жокура с книгой Франческо Локателли «Московитские письма» («Lettres Moscovites», Paris, 1736), которая рисовала самый непривлекательный образ России, «цивилизованной» Петром. По мнению Локателли, имевшего негативный опыт пребывания в России (там его приняли за шпиона и год продержали в заключении), под влиянием деятельности Петра I в Европе сложилось слишком хорошее мнение о России, которое он всеми способами пытался рассеять. В отличие от Локателли его соотечественник Альгаротти вовсе не страдал русофобией, но его наблюдения в «Письмах о России» об искусственном, «тепличном» развитии России под влиянием петровских реформ будут подхвачены и развиты энциклопедистами. Как заметил М. Мерво, авторы статей «Энциклопедии» колебались между «русским миражом», созданным Фонтенелем и Вольтером, и негативным видением путешественников; «кажется, они больше склонялись к последнему»[185]. Белисса обратил внимание на тот факт, что в «Энциклопедии» почти не было ссылок на «Похвальное слово царю Петру I» Фонтенеля[186]. Трудно сказать, насколько это характеризует отношение Дидро периода «Энциклопедии» к преобразователю России, но позже он уже достаточно последовательно, хотя и не всегда явно, выражал критическое восприятие русских реалий и собственное видение цивилизации России.

В связи с упоминанием о «путешественниках», посещавших Россию, любопытно отметить, что один из исследователей связывал недовольство Екатерины II статьями Жокура с тем, что тот «заимствовал множество фактов и мнений из сочинения аббата Шаппа д’Отроша, который был для Екатерины II предметом безграничной антипатии»[187]. По-видимому, это мнение сложилось под влиянием слов из письма Дидро к Екатерине II от 13 сентября 1774 года, в котором Дидро, поверив в обещание русской императрицы переиздать «Энциклопедию» без купюр в России, на радостях писал: «В своем письме от 9 мая сего года генерал Бецкой, которого Вы мне позволили называть Вашим Великим Сфинксом, ясно объяснился насчет переделки „Энциклопедии“. Он уведомил меня, что этот проект принят Вашим Величеством. Я этому возрадовался. Таким образом, я мог бы исправить глупости господина аббата Шаппа и господина кавалера Жокура…»[188] Очевидно, в личной беседе Екатерина не преминула выразить Дидро свое негативное мнение об известных авторах. Однако из этого отнюдь не следует, что мнение Шаппа о России как-то повлияло на содержание статей Жокура. Этого просто не могло быть: в то время, когда писались статьи Жокура, «Путешествие в Сибирь» Шаппа д’Отроша еще не увидело свет[189]. Более того, слова Дидро о готовности переделать статьи Жокура в более выгодном для России свете и тем самым способствовать опровержению антирусской книги Шаппа д’Отроша, заключали в себе некий компромисс, на который готов был пойти Дидро ради нового полного издания «Энциклопедии». В своей критике Жокура, обусловленной спецификой ситуации, Дидро едва ли был искренним[190]. Как мы увидим далее, он в своих записках о России будет развивать многие критические замечания Жокура, в том числе и в отношении Петра I. «Русские» статьи «Энциклопедии», несомненно, были одним из важных источников информации, на котором строились дальнейшие размышления философа, обогащенные новыми фактическими сведениями и теоретическими идеями. Исходными, таким образом, были представления о России как о стране, лишь вступившей на путь цивилизации. А ее необъятные просторы, населенные «варварскими» инородцами, и неизбывный деспотизм власти представлялись серьезным препятствием на этом пути.

Глава 4

«Я, конечно, поеду в Россию». Зарождение концепции цивилизации России

Кажется, первое прямое свидетельство интереса Дидро к русской теме содержится в его письмах середины октября 1760 года, касающихся только что появившегося первого тома «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера. Дидро с нетерпением ждал присылки книги о царе[191]. Получив ее 16 или 17 числа, он в письмах к Этьену Ноэлю Дамилавилю от 19 октября и к Софи Воллан от 20 октября уже давал характеристику только что прочитанного тома[192]. В отзыве Дидро речь шла о достоинствах и недостатках «Истории», и в гораздо меньшей степени в нем выражено отношение автора к русскому царю. «Предисловие» Вольтера, в котором говорится о задачах и методах написания истории, кажется Дидро «несерьезным» (puérile), легковесным. Географическое описание России, как справедливо указывал критик, выдает недостаточную осведомленность автора в этом вопросе. Наконец, сама история царя, хотя и не лишена интереса, не оправдывает ожиданий читателя: «Что касается „Истории“ царя, хотя читается она с удовольствием, если спросят в конце: „Какое великое зрелище я видел? Какое глубокое впечатление оно во мне оставило? Каким величественным эпизодом я был поражен? Какой кусок я захотел бы перечитать?“ – не знаешь, что и ответить»[193]. Дидро заметил и осудил лукавое нежелание Вольтера показывать личную жизнь царя – чтобы не омрачить образа героя.

Впрочем, кое-что понравилось Дидро в книге знаменитого собрата: его нежелание восхищаться батальными сценами, в которых толпы людей истребляют друг друга, живое описание стрелецкого бунта… Однако Дидро ожидал большего.

И все-таки он выказывал свое уважение к «законодателю России»: «Весь интерес происходит… от живости, с которой это подается, и от важности сюжета… Много недостает писателю Франции, чтобы подняться до уровня законодателя России». Следующее суждение философа как будто примиряло его с автором «Истории» Петра I: «Между тем, если бы все газеты были сделаны, как она («История». – С. М.), я бы не захотел пропустить ни одной»[194]. Однако здесь, возможно, содержался скрытый намек на то, что Вольтер не далеко ушел от своих предшественников в описании дел Петра. Действительно, в «Предисловии» Вольтер весьма нелестно отзывается о своих предшественниках в описании деятельности царя (в частности, о Ж. Руссе де Мисси), обвиняя их во лжи, глупости и плагиате, заявляя, что их труды «скомпонованы из газет»[195]. В несколько смягченном варианте подобная критика «Истории» Вольтера прозвучала в рецензии, помещенной в выпуске «Литературной корреспонденции» Гримма от 1 и 15 ноября 1760 года[196], что может свидетельствовать о том, что автор знал и разделял мнение Дидро[197]. В рецензии «сдержанность» Вольтера в оценках русского реформатора связывалась с его желанием угодить петербургскому двору.

При всей своей пристрастности «История» Вольтера, конечно, содержала богатый материал, далеко выходящий за пределы газетной болтовни, и значительно обогащала представления европейских читателей о России и ее реформаторе.

Книга Вольтера на некоторое время привлекла внимание Дидро и его друзей к России. Находясь в октябре 1760 года в гостях у барона Гольбаха в Гранвале, философ, вместе с другими приглашенными, среди которых был А. Р. Санчес, говорил о политике, о России, об «Истории» Вольтера[198].

Можно лишь предполагать, как прореагировал Дидро на выход второго тома вольтеровской «Истории» Петра I, который появился в апреле 1763 года. В переписке философа этот факт не отмечен, но в выпуске «Литературной корреспонденции» от 15 мая 1763 года появилась рецензия на этот том[199], которая, как можно понять из слов автора, является прямым продолжением предыдущего отзыва: «Эта последняя часть истории незабываемого царствования менее недостойна имени своего знаменитого автора, чем первая. Тем не менее я осмелюсь сказать, что она еще не поднимается до уровня, необходимого для истории законодателя, основателя, реформатора империи». Автор вновь упрекал Вольтера в стремлении произвести литературный эффект в ущерб глубине содержания. «Можно только сожалеть, что столь талантливый писатель иногда оказывается рабом тысячи мелких рассуждений, над которыми он должен был подняться в силу своего гения». Рецензент опять ставил в вину Вольтеру его стремление обойти острые углы при описании дела царевича Алексея и отсутствие личных характеристик Петра Великого и его сподвижников. «Между тем г. Вольтеру, несомненно, есть что сказать по этому поводу, и историк должен быть достаточно честным человеком, чтобы не скрывать свое мнение о вещах, которые он берется исследовать. Именно эта правдивость делает историю интересной. Если иногда особые соображения требуют осторожности, честный человек промолчит и не будет касаться вещей, о которых он не может высказаться свободно». Эти соображения вполне согласуются с позицией Дидро, которую он позже займет в отношении к Петру I и Екатерине II: с его стремлением дойти до сути явлений, с предельной правдивостью в суждениях. Однако философу также придется проявлять «осторожность» в личном общении с русской императрицей.

Между тем в сентябре 1762 года Дидро писал С. Воллан о дружеских политических беседах с Э. Н. Дамилавилем, Ф. М. Гриммом и аббатом Рейналем: «Русская революция особенно захватывает аббата…»[200] Пока европейские наблюдатели гадали, что ожидать от очередной «революции» в России (речь шла о перевороте 28 июня 1762 года, приведшем к власти Екатерину II), Дидро получил в конце сентября через Вольтера предложение новой русской императрицы продолжить выпуск «Энциклопедии» в России в связи с препятствиями, чинимыми энциклопедистам французским правительством. «Франция преследует философию, а Скифия ей покровительствует», – иронично заметил Вольтер по этому поводу. В этот раз Дидро отказался ехать в Петербург: «Нет, мой дорогой и знаменитейший собрат, мы не поедем ни в Берлин, ни в Петербург завершать „Энциклопедию“; по той причине, что в тот момент, когда я вам пишу, ее печатают здесь, доказательство чего находится у меня перед глазами»[201]. Из-за официального запрета «Энциклопедия» печаталась тайно, с ложными выходными данными. При этом она была большим дорогостоящим предприятием, в котором были заняты десятки авторов, издателей, печатников. Кроме того, рукописи словаря считались собственностью издателей. Все это, конечно, делало перенос издания в Россию практически невозможным.

Начало связей Дидро с Россией было положено в 1765 году, когда Екатерина II купила библиотеку философа. О продаже своего собрания книг Дидро задумался еще в 1762 году, рассчитывая на вырученные деньги обеспечить приданым свою дочь Анжелику. Библиотека (более 3 тысяч томов) была оценена в сумму свыше 13 тысяч ливров, однако за нее предлагали на 3 тысячи меньше и продажа не состоялась[202]. В начале 1765 года Ф. М. Гримм с разрешения Дидро предложил Екатерине II купить библиотеку за 15 тысяч ливров. Императрица согласилась и сверх того сделала два щедрых жеста в отношении философа: она оставила книги в его пользовании пожизненно и установила ему ежегодную выплату как библиотекарю в тысячу ливров. Дидро исходатайствовал официальное разрешение короля на получение «милости» русской императрицы. После того как за первый год жалование «забыли» выплатить, Екатерина II приказала выплатить его на 50 лет вперед[203]. Таким образом, в 1769 году совокупные расходы императрицы на библиотеку составили 70 тысяч ливров[204]. Тем самым было обеспечено материальное благосостояние философа[205]. Вольтер с восторгом писал об этом Дамилавилю: «Кто бы мог предположить пятьдесят лет назад, что скифы столь благородным образом вознаградят в Париже добродетели, науки и философию, с которыми у нас обходятся недостойно?»[206] Прославляя «Семирамиду Севера» («Sémiramis du Nord») за это благодеяние, поэт Пьер Лежье (Pierre Légier) не преминул заметить, что Екатерина продолжает дело Петра I, который «изгнал варварство» из своей страны[207].

В связи с получением этой «милости» от русской императрицы уместно вспомнить о такой черте характера Дидро, как отзывчивость и стремление помогать другим людям. По свидетельству его дочери, Дидро всегда откликался на просьбы даже посторонних людей и старался быть полезным своим друзьям: «Три четверти его жизни были положены на то, чтобы помогать всем тем, кто нуждался в его деньгах, его талантах или хлопотах»[208]. Философ, конечно, был искренне благодарен Екатерине II и отныне старался по мере возможности оказывать ей услуги, главным образом, в ее культурных начинаниях.

Одним из наиболее важных событий в этом плане было приглашение в Россию в 1766 году по предложению Дидро скульптора Э. М. Фальконе, которому предстояло создать памятник Петру I. Эта деятельность философа отнюдь не была ни бестолковой, ни угодливой, как утверждали А. Лортолари и его единомышленники[209]. Даже если бы она ограничилась посредничеством в приглашении Фальконе, она имела бы непреходящее культурно-историческое значение. Это сразу же сумела оценить Екатерина II, писавшая госпоже Жоффрен: «Дидро доставил мне человека, которому нет подобного, это Фальконе, он вскоре начнет статую Петра Великого; если есть художники равные ему по таланту, то смело можно сказать, что никто из них не может сравниться с ним в чувствах, словом, он друг души Дидро»[210].

Дидро во Франции, действительно, оказал ряд ценных услуг Екатерине II. Он убедил дипломата и писателя К. К. Рюльера не публиковать «Анекдоты русской революции в 1762 году», в которых в невыгодном свете была представлена роль Екатерины в дворцовом перевороте[211]. Дидро вместе со своим другом русским послом в Париже Д. А. Голицыным содействовал покупке уникальных коллекций живописи (Генья, Троншена, Кроза-Тьера и др.), которые составили ядро эрмитажной коллекции живописи[212]. По мнению Д. А. Голицына, Дидро при покупке коллекции Кроза сумел сэкономить императрице по меньшей мере 200 тысяч ливров[213]. Помогая императрице в приобретении художественных коллекций, Дидро навлек на себя гнев любителей искусств во Франции, о чем сообщал в письме к Фальконе: «Публика ненавидит меня самым решительным образом, и знаете ли вы, почему? Потому что я посылаю вам картины. Любители искусства поднимают крик; художники поднимают крик; богачи поднимают крик. Несмотря на этот крик и этих крикунов, я буду идти своим путем, и к черту их всех… Императрица получит кабинет Тьера (Пьра Кроза, барона де Тьера. – С. М.) в разгар дорогостоящих военных действий. Вот что унижает их и приводит в смятение»[214]. Вместе с Голицыным Дидро покровительствовал русским художникам-пенсионерам в Париже. «Соблаговоление имеем ходить к нему (Дидро. – С. М.) и от него пользуемся благоразумными наставлениями», – писали русские ученики в Петербург[215].

О своем стремлении отблагодарить Екатерину II Дидро писал И. И. Бецкому, бывшему главным помощником императрицы в вопросах культуры: «Я обещаю, что прежде чем умереть, я возведу в честь нее пирамиду, которая достигнет неба…» Он также извещал Фальконе: «Если я когда-нибудь приеду в Петербург, я принесу в руках свою пирамиду»[216]. О чем же шла речь? Свое обещание философ конкретизировал следующим образом: «Я занялся работой над общим словарем, где будут объяснены, определены и описаны все термины; вы понимаете, что подобный труд может совершиться только тогда, когда науки и искусства достигнут высшей степени совершенства; вы понимаете, что это является средством доставить рождающейся нации всю работу, все просвещение трех или четырех веков цивилизованной нации…» Веря в возможность трансплантации культуры средствами языка, Дидро надеялся, что его «пирамида», основанная на «Энциклопедии», будет переведена на русский язык и поспособствует прогрессу нравов, а значит, цивилизации России. Несколько самонадеянно и в то же время смело Дидро полагал, что научная методология позволит ему улучшить характер и нравы целой нации. Однако его корреспонденты в России (Бецкой и Фальконе) дали ему ясно понять, что в России ждут не «пирамиду», а его самого[217].

В ту пору Фальконе был главным связующим звеном между Дидро и императрицей (напрямую они не переписывались). Уже в конце 1766 года скульптор приглашал своего друга в Петербург: «Почему бы нам не обняться в гостях у августейшей монархини, которая желает вас видеть и любит вас… Приезжайте, пролейте слезы благодарности и наслаждения в Санкт-Петербурге. Екатерина благословит их»[218]. В марте 1767 года Екатерина II писала Фальконе, что она хотела бы видеть Дидро в России: для его блага и для своего[219]. Дидро не отказывался ехать, но всячески оттягивал поездку. В длинном письме к Фальконе в качестве главного аргумента невозможности в ближайшее время ехать в Россию Дидро приводил… свою любовь к Софи Воллан[220]. На это скульптор сурово ему отвечал, что стоит пожертвовать шестью месяцами, чтобы отблагодарить осчастливившую его императрицу[221]. Однако Дидро собирался еще шесть лет.

Энциклопедист рекомендовал пригласить в Россию в качестве советника ученого-физиократа, бывшего губернатора Мартиники Мерсье де ла Ривьера и… потерпел в этом случае полное фиаско. Советник, полагавший, что «все предстоит сделать в этой стране; лучше сказать, что все необходимо сломать и сделать заново»[222], вызвал раздражение у императрицы и, после вознаграждения, был отправлен восвояси. Более результативной оказалась рекомендация русским властям в качестве преподавателя П.-Ш. Левека, который не только преподавал в Кадетском корпусе, но и написал лучшую для своего времени историю России[223].

В переписке с Дидро[224] Фальконе более чем сдержанно оценивал уровень культурного развития русского общества. Скульптор, отличавшийся трудным характером, обострил отношения с окружающими и внушал своему корреспонденту в Париже самые мрачные мысли о русских, которые никогда не будут способны оценить его творение. На это Дидро отвечал художнику 6 сентября 1768 года: «Ты мне прямо говоришь, что русские – скоты и обречены оставаться таковыми навсегда, но ты забываешь, что настоящие ценители Фальконе находятся здесь, они есть повсюду, где известны твои произведения»[225].

На формирование представлений Дидро о далекой стране влияли многие факторы, например рассказы французов, побывавших в России. В письмах к Фальконе (апрель – май 1767-го и май 1768 года) Дидро повествовал о восьмидесятилетнем скульпторе Симоне, приглашенном когда-то Петром I в Петербург, много работавшем там, но вынужденном бежать из России без вознаграждения после смерти царя. В Париже он жил в страшной нужде и рассказывал о России ужасы, а русских представлял «с рогами, хвостами и когтями; Россию как ад Мильтона, где осужденные на муки проводились поочередно из ледяной бездны в огненную преисподнюю… русских как людей непорядочных, без чести и без веры; как злобных тюремщиков, из рук которых невозможно вырваться, когда имеешь несчастье в них попасть»[226]. Дидро отмечал, что информация, полученная от Симона, заставляла его сомневаться в том, что среди французов найдутся необходимые Фальконе помощники[227].

Однако и для самого Дидро ехать в Россию означало «отправиться на северный полюс»[228]. Философ не мог не задумываться о неудачной поездке ко двору Екатерины де ла Ривьера, которого он считал «человеком добрым, умным и простым»[229]. Тем не менее у него оставались надежды на Екатерину II и ее реформаторские планы. «Я, конечно, поеду в Россию. Я слышу зов сердца, которое меня туда непрерывно толкает, и это порыв, которому я не могу сопротивляться. Однако я больше никого туда не пошлю», – писал Дидро Фальконе в мае 1768 года[230].

Призывая Фальконе прославить царя Петра, сам Дидро прославлять монархов без оглядки, без дальнего политического прицела не мог. «Мне также приятно думать, что я мог бы обеспечить несколько забавных моментов моей русской благодетельнице, уничтожая здесь и там фанатизм и предрассудки, попутно давая некоторые уроки монархам, которые не станут от этого лучше; но не будет ошибкой послушать правду и послушать ее без обиняков», – писал он С. Воллан 10 ноября 1765 года[231]. Как видим, Дидро все-таки надеялся на пользу политического диалога с Екатериной II, хотя принимал не все в ее политической деятельности. 15 ноября 1769 года, во время Русско-турецкой войны, он писал о Екатерине II: «Она теряет время на то, что делает бессмертными других. Однако у нее есть другие планы, которые выше славы завоеваний»[232], – давая тем самым понять, что ценит в императрице отнюдь не военные успехи и не продолжение завоевательной политики Петра I и надеется на успех ее созидательной деятельности.

В 1769 году Дидро познакомился с «Древней Российской историей» М. В. Ломоносова во французском переводе с немецкого языка[233]. Отзыв философа, предназначенный для «Литературной корреспонденции», но оставшийся ненапечатанным в свое время, лаконичен, внешне беспристрастен и содержит мало оценочных суждений в адрес русского автора. «Я не мог бы ничего сказать о русском оригинале и немецком переводе, которых я не знаю. Что касается французского перевода, то он весьма заурядный, вялый и вовсе не элегантный». Способ изложения материала, литературная сторона произведения, как видим, оставалась для Дидро весьма важным критерием в оценке исторического произведения. Первая часть «Истории» Ломоносова, в которой тот, опираясь на античных и раннесредневековых авторов, доказывал древность «славянского племени», писал о переселениях славян «до Рюрика» и высказывался по «варяжскому вопросу», кажется, вовсе не заинтересовала Дидро, который, впрочем, снисходительно готов признать ее научность: «…первая [часть] собственно говоря, посвящена русским древностям. Она не очень интересна для чтения, но предполагает многочисленные изыскания». Вторая часть книги Ломоносова, главы которой посвящены княжениям от Рюрика до Ярослава Владимировича, по словам Дидро, «значительно интересней». Живость литературного изложения Ломоносовым политической истории Руси с ее острыми перипетиями, кажется, нашла некоторый отклик у французского философа. Сюжет о «выборе веры» князем Владимиром он выделил особо. Дидро даже восхитился смелым ответом князя Владимира иудейским проповедникам: «Истинный или ложный, ответ Владимира евреям превосходен: „Поскольку ваш Бог вас проклял и расточил среди других народов, есть все основания полагать, что ваша вера ему не нравится. Почему же вы хотите, чтобы я ее принял? Для того чтобы он меня покарал, как вас?“» По-видимому, этот ответ оказался созвучным религиозному свободомыслию просветителя. Однако именно с этим сюжетом связано единственное критическое замечание Дидро в адрес Ломоносова-историка: «Однако я нахожу, что автор несколько суеверен. Он сообщает речи христианского философа, обращенные к Владимиру, будто он их слышал собственными ушами. Вольности такого рода всегда имеют успех в поэзии; здравый рассудок не принимает их равным образом в истории». Это достаточно серьезный упрек в некритическом отношении к источнику и его цитировании без научного комментария. Дидро все-таки оценил литературность «Истории» Ломоносова и вполне справедливо в ней же увидел слабую сторону труда русского ученого.

Заключительный пассаж отзыва Дидро относился уже не к Ломоносову, а к теории культурного прогресса Руссо. «Что бы ни говорил Жан-Жак Руссо и фанатичные враги прогресса человеческого разума, но это трудно – читать историю варварских веков любого народа и не радоваться тому, что родился в просвещенный век и среди цивилизованного народа»[234]. Чтение труда по начальной русской истории привело Дидро к характерной просветительской идее о «варварском» Средневековье и победной поступи прогресса в век Просвещения. Обратим внимание на то, что Дидро, говоря о «цивилизованном народе», имеет в виду Францию. Считал ли он цивилизованной страной Россию XVIII века?

Примерно в то время, когда Дидро в силу различных обстоятельств поворачивался в сторону России, он начал размышлять о судьбах литературы и искусства в обществе в контексте концепции цивилизации. Эту концепцию философ не мог не применить к России.

В своих «Салонах», анализируя современное и древнее искусство, Дидро постепенно пришел к осознанию тех условий, которые необходимы для развития культуры и искусства в обществе. Подлинные навыки художника, знания и вкус вырабатываются далеко не везде, писал он в «Салоне» 1765 года. Для формирования настоящего художника необходимы концентрация населения, культурная среда, а также конкуренция между мастерами. Философ считал, что изоляция художника, его отдаление от очагов культуры может легко привести к деградации мастера. Со ссылкой на Винкельмана Дидро утверждал, что расцвет античного искусства был обусловлен между прочим благоприятным влиянием прекрасной природы и климата, а также общественных нравов, общественным признанием, которое получали художники, высокой оценкой их труда. Примечательно, что среди факторов, влиявших на расцвет искусства, Дидро на первое место поставил «дух свободы, который воспитывает душу и внушает ей величие»[235].

Свое дальнейшее развитие эти идеи нашли в «Салоне» 1767 года. Не используя еще понятия «цивилизация», Дидро подходил к пониманию развития культуры в обществе как естественного, длительного, детерминированного многими факторами процесса. Развитие культуры происходит «медленными и робкими шагами, долгими и мучительными попытками» («par une marche lente et pusillanime, par un long et pénible tâtonnement»). Философ делал главный акцент на непреложный и неспешный ход естественного развития: «Надо, чтобы исполнялись непреложные законы природы; природа ничего не делает скачками, и это не менее верно для искусств, чем для вселенной».

Под влиянием идей физиократов Дидро рисовал общую картину зарождения и развития искусств в обществе. В основе всего лежит земледелие. Умножение количества и качества земледельческой продукции приводит к богатству, которое рождает истинную роскошь: поэзию, музыку, живопись и другие искусства. Есть, однако, другой сорт роскоши – показной, основанной на ограблении и тирании, роскоши, которая губит подлинное искусство и плодит посредственных мастеров. Философ демонстрировал гибкое понимание законов общественного развития. Он далек от упрощенного детерминизма и фатализма. Он признавал множество факторов, которые в совокупности определяют развитие художника и культуры в целом: климат, способ правления, законы, общественное устройство и т. д. Отмечая вторичный характер ремесел и искусств по отношению к земледелию, автор «Салонов» тем не менее хорошо понимает их роль в обществе. Именно уровнем их развития определяется для него степень цивилизации народа: «Именно наличие певцов (= литераторов) отличает народ варварский и дикий от народа цивилизованного и умеренного»[236].

В «Салоне» 1767 года, анализируя картины Ж.-Б. Лепренса из русской жизни[237], Дидро признавался, что он не знает условий жизни в России. Тем не менее он уже задумывался об этом, мечтал о будущей поездке в Россию. Неслучайно высказанные здесь соображения об истинной и мнимой роскоши он позже перенесет в записки для Екатерины II. Как тонко подметил Ж. Дюлак, в замечании Дидро относительно богатых одежд русских крестьян на картинах Лепренса исподволь провидится идея о том, что для будущего России главное – не совершенствование искусства, а благосостояние народа[238].

Думается, что эти размышления во многом предопределили молчание либо скепсис философа в отношении Петра I как реформатора России и уровня ее цивилизации в целом. Скачок, прорыв страны в цивилизованный мир без постепенного развития агрикультуры, без кропотливого воспитания общественных потребностей и нравов едва ли казался ему возможным. Об этом же говорили и те немногие факты русской жизни, которые Дидро знал наверняка: суровый климат, отсутствие концентрации населения, отсутствие свободы, наконец.

В 1768 году Дидро прочитал книгу ученого-астронома аббата Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь» («Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761»), которая наделала тогда много шума. Путешественник, пробывший в России почти полтора года, нарисовал мрачную картину русской истории и современности. Все прошлое России представлялось автору чередой укреплявших рабство тиранов, кровавых мятежей и войн. Близкий к просветительским кругам автор отмечал отсутствие «третьего сословия» в России. Деспотизм и рабство были для него главными отличительными чертами русской жизни.

[185] Mervaud M. Le knout et l’honeur des Russes (à propos de deux articles de l’Encyclopédie) // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1993. № 14. P. 120.

[186] Belissa M. La Russie mise en Lumières. P. 28.

[187] Lang D. M. L’Encyclopédie en Russie et au Caucase // Cahiers de l’Assotiation internationale des études françaises. 1951–1952. № 1–2. P. 62.

[188] Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 83–84.

[189] Ошибка Ланга была повторена в работе: Коробочко А. И. «Энциклопедия» Дидро и Россия. С. 76, 80.

[190] См.: Элькина И. М. Французские просветители и книга Шаппа д’Отроша о России // Вестник МГУ. Сер. IX. История. 1973. Вып. 6. С. 74.

[191] Diderot D. Corr. Vol. III. P. 152–153. Ф. М. Гримм послал Дидро «Историю» Вольтера. Передавший книгу Э. Н. Дамилавиль сопроводил ее похвалой, которую Дидро счел неуместной: «Дамилавиль нашел ее прекрасной. Я ему за это устроил головомойку (Je lui ai lave la tête)». См.: Ibid. P. 160, 180.

[192] Ibid. P. 177–180.

[193] Ibid. P. 178–179.

[194] Diderot D. Corr. Vol. III. P. 161.

[195] Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 386.

[196] Correspondance littéraire, philosophique et critique, par Grimm, Diderot, Raynal, Meister, etc. / Éd. M. Tourneux. Paris: Garnier, 1878. T. IV. P. 308–313 (далее – Corr. litt.).

[197] Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 314, 322–324. Автор комментариев современного издания «Литературной корреспонденции» Сигун Дафгорд Норен считает, что рецензия написана Гриммом. См.: Grimm F. M. Correspondance littéraire. T. VII (1760) / Éd. critique par Sigun Dafgård Norén. Ferney-Voltaire, 2012. P. 309–312.

[198] См.: Diderot D. Corr. Vol. III. P. 202; Dulac G. Ribeiro Sanches et le développement de la Russie. P. 400.

[199] Corr. litt. Paris, 1878. T. V. P. 288–289; см.: Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 324; Grimm F. M. Correspondance littéraire. T. X (1763) / Éd. critique par Ulla Kölving & Françoise Tilkin. Ferney-Voltaire, 2016. P. 170–172.

[200] Diderot D. Corr. Vol. III. P. 133.

[201] Ibid. Vol. IV. P. 175–176.

[202] Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. Paris, 1985. P. 378–379.

[203] Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 15.

[204] Королев С. В. Библиотека Дидро: опыт реконструкции. СПб., 2016. С. 10.

[205] См.: Desné R. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot // Thèmes et Figures du Siècle des Lumières. Mélanges offerts à Roland Mortier / Éd. par R. Trousson. Genève: «Droz», 1980. P. 73–94.

[206] Voltaire. Correspondance. Best. D 12568 (далее – Best. D).

[207] Diderot D. Corr. Vol. IX. P. 11.

[208] Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres completes de Diderot. Paris, 1875. T. 1. P. XLVII.

[209] Lortholary A. Les «Philosophes» du XVIII siècle et la Russie. P. 97; подробнее см.: Dulac G. Diderot et le «mirage russe». P. 149–152.

[210] Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – СИРИО). СПб., 1876. Т. 17. С. XV.

[211] Dulac G. Diderot contre Rulhière // Dix-huitième siècle. 1991. № 23. P. 213–222.

[212] См.: Левинсон-Лессинг В. Ф. История картинной галереи Эрмитажа. Л.: Искусство, 1986. С. 57–84; Карп С. Я. Князь Д. А. Голицын и первый каталог живописи Эрмитажа // Труды Государственного Эрмитажа. Вып. LVI: Эрмитажные чтения памяти В. Ф. Левинсона-Лессинга. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2011. С. 60–66.

[213] Шенкер А. Медный всадник. Памятник и его творцы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2010. С. 119.

[214] Diderot D. Corr. Vol. Х. P. 250.

[215] Цит. по: Марисина И. М. Россия – Франция. Век восемнадцатый. М., 1995. С. 26.

[216] Diderot D. Corr. Vol. VI. P. 358, 374; Vol. VII. P. 41, 54, 89–92.

[217] Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 88–93.

[218] Цит. по: Шенкер А. Медный всадник. С. 231.

[219] СИРИО. Т. 17. С. 3.

[220] Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 60–69.

[221] См.: Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. P. 433–434.

[222] Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. Приложение I. С. 151.

[223] См.: Сомов В. А. П.-Ш. Левек – протеже Дидро и историк России // Отношения между Россией и Францией в европейском контексте (в XVIII–XX вв.) История науки и международные связи. М.: ИНИОН РАН, 2002. С. 71–81; Ильиченко Э. В. Русско-французские культурные и научные связи второй половины XVIII века: Пьер-Шарль Левек. Автореф. … канд. ист. наук. Саратов, 2011.

[224] См.: Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 32–35.

[225] Ibid. Vol. VIII. P. 109.

[226] Ibid. Vol. VII. P. 53; Vol. VIII. P. 45–46.

[227] История скульптора Б. Симона была воссоздана по архивным документам В. В. Антоновым. См.: Антонов В. В. Б. Симон – помощник Пино // От Средневековья к Новому времени. Материалы и исследования по русскому искусству XVIII – первой половины XIX века. М., 1984. С. 124–130.

[228] «Et si je me laissais entrainer sous le pôle», – писал он Ф. Гено де Монбейяру 5 февраля 1767 г. (Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 29).

[229] Diderot D. Corr. Vol. VIII. P. 35–36. Он также высоко оценивал политические качества де ла Ривьера: «большой политик, большой логик, человек опытный, прозорливый в своих трудах и предприятиях». См. также: Ibid. Vol. VII. P. 199, 215, 219, 222, 224.

[230] Diderot D. Corr. Vol. VIII. P. 38.

[231] Ibid. Vol. V. P. 168.

[232] Ibid. Vol. IX. P. 215.

[233] Histoire de la Russie depuis l’origine de la nation russe jusqu’à la mort du grand-duc Jaroslaw premier par Michel Lomonossow, traduite de l’allemand par M. E. (Eidous). Paris: Guillyn, 1769.

[234] Diderot D. Oeuvres complètes / Ed. J. Assézat et M. Tourneux. T. 17. Paris: Garnier Frères, 1876. P. 495–496.

[235] Salon de 1765 // Diderot. Oeuvres complètes. T. XIV. Paris, 1984. P. 278.

[236] Salon de 1767 // Diderot. Oeuvres complètes. T. XVI. Paris, 1990. P. 308.

[237] См.: Jean-Baptist Le Prince (Metz, 1734 – Saint-Denis du Port, 1781) Le Voyage en Russie. Rouen: Musée des Beaux-Arts, 2004; Madleine Pinault Sørensen. Le Prince et les dessinateurs et graveurs du «Voyage en Sibérie» // SVEC. 2004. № 3. T. 1. P. 125–160.

[238] Dulac G. La question des beaux-arts dans les relations de Diderot avec la Russie. С. 20.