Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По словам свидетеля Шпигеля (т. I, стр. 76), он вместе со своим братом был в гостях у семьи Потехи, когда узнал о том, что в городе происходит резня. Обеспокоенный судьбой своей старухи-матери, он пошел домой и окольными путями повел старуху в дом знакомых поляков, но те наотрез отказались принять их, заявив, что они боятся за свою собственную судьбу. Ему удалось приютить свою мать в доме знакомых евреев. Когда он обратно возвращался к дому Потехи, то стоявшие около дома христиане, так называемые мещане, предупредили его, чтобы он туда не ходил, так как там режут. Но встревоженный за своего брата, он все-таки туда пошел и убедился, что вся семья Потехи и все бывшие в его доме, в том числе и его брат, уже вырезаны. Старуха-мать была настолько изрублена, что он мог узнать ее лишь по фигуре. Около старухи лежал изрубленный саблями и исколотый штыками труп ее сына. Таким же образом была убита и старшая дочь ее. Также была убита младшая дочь, а средняя лежала тяжело раненая. Тяжело раненой также оказалась гостившая у них родственница. Во дворе же были тяжело ранены два брата Бреслер и их старуха-мать. Его брат был тяжело ранен, но еще дышал и у него на руках скончался. В дом, любопытства ради, вошли христиане-соседи, и я обратился к ним с просьбой помочь мне уложить раненых в кровать, но те отказались. Один только сосед по фамилии Сикора оказал мне некоторую помощь. Из раненых двое умерли, остальные выздоровели, но остались калеками.

В доме Вольфцупа (т. II, стр. 16) оказалась вырезанной вся семья. Осталась в живых одна девушка, получившая 28 ран. Убийства начались, <как только казаки>[134] подошли к дому с пулеметами [и с] санитарным отрядом. По команде «стой» часть выстроилась цепью, и некоторые казаки рассыпались по ближайшим домам и начали резать.

В доме Земельман (стр. 13) убито 21 чел. и двое ранено. К дому подошли гайдамаки стройными рядами с двумя пулеметами. С ними была сестра милосердия и один с повязкой Красного Креста, оказавшийся впоследствии доктором Скорником[135], заведовавшим санитарным отрядом.

В доме Блехмана (стр. 15) убито 6 чел.: один убит ударом по голове, отчего череп раскололся пополам. Девушка была ранена в заднюю часть тела, для чего было приподнято платье.

В дом Крочака (стр. 9, т. II) ворвались 8 чел. и первым делом разбили вдребезги все окна. Пять вошли в дом, а трое остались на улице. Вошедшие схватили старика Крочака за бороду и потащили к кухонному окну, откуда перебросили его к тем, которые стояли на улице, где его тут же убили. Затем они убили старуху-мать и двух дочерей, а бывшую у них в гостях барышню они за косы вытащили в другую комнату, затем выбросили ее на улицу, где она была зверски убита. Затем они вновь вернулись в дом и нанесли несколько тяжелых ран 8-летнему мальчику, который затем совершенно оглох. Старшему брату они нанесли 9 ран в живот и бок, положив его на труп убитой матери, нанесли ему еще две раны, сказав: «Теперь мы уже с ним покончили».

В доме Зазули (стр. 16) убита дочь, которую долго мучили. Мальчик в доме получил несколько ран и притворился мертвым. Мать предложила убийцам деньги, но они ответили: «Мы только за душой пришли».

По показанию свидетеля Глузмана (т. II, стр. 17), он в субботу 15 февраля очутился на улице, но милиционеры советовали ему идти домой. Придя домой, он застал у себя в квартире 16 чел. соседей. Из окна они заметили отряд гайдамаков, вооруженных с ног до головы, подошедших к дому в полном порядке. Он стал уговаривать жену и дочерей, чтобы те спрятались, так как боялся за их честь. Но те не хотели без него прятаться. Гайдамаки всех выгнали во двор, а затем один из них подошел к воротам и крикнул к оставшимся: «Идите сюда, здесь много жидов». Гайдамаки вскоре всех окружили, сам Глузман очутился возле двери, ведущей в погреб, а возле него стояла его семья. Его ударили два раза штыком, и он свалился в погреб. Это его спасло. Его жена, которая стояла наверху, была убита. Он также заметил, что один раненый молодой человек просил его пристрелить. Гайдамак в него два раза выстрелил. На это другой ему заметил: «Зачем ты стреляешь, ведь атаман приказал резать, но не стрелять». Тот ответил: «Но что делать, ведь он сам просит».

Резня продолжалась от двух часов до пяти с половиной. Она бы, вероятно, затянулась до поздней ночи, но комиссар Таранович, не будучи посвящен во все планы Семосенко и Киверчука, ужаснулся при виде того кровавого разгула, который разыгрался в городе. Он побежал к Семосенко и стал настойчиво просить, чтобы он прекратил резню, но тот на его слова и внимания не обратил. Таранович отправился на телеграф и по прямому проводу сообщил губернскому начальству [в] Каменце[136] о происходящем в Проскурове. Оттуда ему сообщили местонахождение командующего фронтом Шаповала, и Таранович, по прямому же проводу, вызвал последнего и доложил ему о происходящем, а равно и о своем разговоре с Семосенко. Коновалов[137] тут же протелеграфировал приказ Семосенко о немедленном прекращении резни. Этот приказ Таранович отнес Семосенко, тот тогда заявил: «Хорошо, на сегодня резни хватит». Знаком рожка было дано знать гайдамакам о прекращении их действий. Гайдамаки тогда собрались на ранее назначенном месте и оттуда в походном порядке с песнями отправились на место своей стоянки за вокзалом.

Сведения о действиях комиссара Тарановича сообщены свидетелями Верхола[138] (стр. 44-65), а равно зафиксированы в следственном производстве, произведенном большевистской властью, о действиях Тарановича. С этим следственным материалом я лично ознакомился.

Надо отдать справедливость гайдамакам: они честно исполняли свою присягу; они беспощадно резали, но не грабили. В некоторых домах им предлагали деньги, и они деньги рвали на клочки. Если бывали отдельные случаи грабежа, то в виде исключения. Но вместе с гайдамаками резали евреев также и другие казаки, преимущественно из сотни Киверчука, а равно и милиционеры. Эти, не будучи связанными присягой, не только резали, но и грабили. Но главным образом грабежи происходили ночью, после того как резня уже была закончена. Это были не грабежи в тесном смысле слова, а расхищение имущества, оставшегося, так сказать, без хозяина, вследствие того, что семьи вырезались целиком. В расхищении этого имущества <участвовали казаки, милиционеры,>[139] а равно и уголовный элемент, выпущенный из тюрьмы, по всем данным, по распоряжению Киверчука, который это сделал, очевидно, с той целью, чтобы на них в случае надобности валить вину за происшедшее. По распоряжению того же Киверчука была обезоружена милиция, и с оружием остались лишь те милиционеры, которые являлись помощниками гайдамаков.

О том, что в доме все живое вырезано, по иронии судьбы, свидетельствовали ярко освещенные окна. Дело в том, что в Проскурове все дома освещаются электричеством, которое там весьма доступно. Религиозные же евреи, которых в Проскурове большинство, верные своему закону, в субботу или, вернее, в ночь с пятницы на субботу, огня не гасят, горит до утра, когда оно, [электричество], гаснет за прекращением тока; затем, в субботу вечером, с подачей тока, само зажигается. Евреи после ужасного дня субботы 15 февраля огня не зажигали. Тем ярче был огонь в окнах домов, где еврейские семьи были сплошь вырезаны. На этот-то огонек и шли грабители. Бывали, конечно, недоразумения, когда они попадали в христианские семьи. Этим объясняются те единичные нападения на христианские квартиры в ночь с субботы на воскресенье, о которых в своих показаниях сообщает свидетель Верхола и доктор Ставинский (стр. 70-75).

По словам свид[етеля] Верхолой и председ[ателя] Гор[одской] думы доктора Ставинского, они лишь поздно вечером узнали о происшедшей резне и отправились пешком по улицам. Они видели много валявшихся трупов, они также заходили в освещенные квартиры, где лежали зарезанные люди, предполагая основать перевязочный пункт для раненых, они заходили в некоторые аптеки, но там они встретили уже названного раньше Скорника, который реквизировал весь перевязочный материал для казаков, утверждая, что среди них много раненых, привезенных с фронта, что по проверке не подтвердилось.

Этот доктор Скорник вместе с сестрой милосердия и двумя санитарами принимал активное участие в резне. Особенно отличался доктор Скорник. Когда другая сестра милосердия, возмущенная его образом действий, крикнула ему: «Что Вы делаете, на Вас повязка Красного Креста», — он сорвал с себя и бросил ей повязку, а сам продолжал резать. По показаниям 3 гимназистов, реквизированных в Елисаветграде гайдамаками для службы в санитарном отряде, Скорник, когда являлся после резни в свой вагон, хвастал, что в одном доме они нашли такую красавицу-девушку, что ни один гайдамак не решился ее зарезать, тогда он собственноручно ее заколол. Действительно, по словам свидетелей, на кладбище среди трупов оказался труп заколотой молодой девушки редкой красоты.

Так как весь персонал санитарного отряда доктора Скорника заболел тифом, то никто из этого отряда не успел эвакуироваться с отходом петлюровцев. Он целиком попал в руки большевистской власти, и в результате произведенного следствия уличенные были отправлены в Одессу без суда над ними. Я ознакомился со следственным материалом и должен указать, что доктор Скорник безусловно уличается как активный участник. Установлено, между прочим, что он морфинист, и вообще на всех производил впечатление странное (см. показ[ания] доктора Ставинского, стр. 88-90).

На следующее утро отдельные убийства евреев, как на улицах, так и в домах, продолжались. Евреи продолжали прятаться и очень немногие из них выходили на улицу. По словам свид[етеля] Цацкиса ([стр.] 35-40), он утром в воскресенье, одевшись в крестьянское платье, пошел к Александровской улице и подошел к группе гайдамаков, беседовавших с обывателями. Он слышал, как гайдамаки говорили, что до двух часов будут убивать в одиночку евреев, а с двух часов повторят вчерашнюю резню.

Доктор Ставинский в качестве председателя Городской думы вместе с городским головой и другими лицами отправился в комендатуру с просьбой прекратить резню. Туда же явился и свидетель Верхола, который особенно на этом настаивал. Там же в комендатуре было решено созвать Городскую думу, на заседание которой обещали явиться Семосенко и Киверчук. Когда Верхола и Ставинский отправились в Думу, то по дороге им пришлось быть свидетелями отдельных случаев убийства и поранения евреев. Один еврей был на их глазах застрелен у самой Думы. В Думу собралось очень немного гласных. Из евреев явился только один Райгородский. Другие евреи должны были с пути вернуться, так как на них производились покушения (см. пок[азания] Маранца).

Дума открыла свое заседание сейчас же после появления Семосенко и Киверчука. Открывший заседание доктор Ставинский обрисовал в немногих словах создавшееся положение. Слово взял Семосенко и в своей речи он объяснил, что происшедшее было вызвано исключительно евреями, которые, будучи сплошь большевиками, замыслили вырезать гайдамаков и прочих казаков. Он и впредь будет так поступать, так как он это считает своим священным долгом.

В таком же духе высказался и Киверчук.

Тогда слово взял Верхола.

Считаю здесь необходимым сказать несколько слов о личности Верхолы.

Верхола вышел из народа и образовался самоучкой. Он окончил художественное училище; учительствовал в народных школах; слушал лекции в университете. По своим убеждениям он — социал-демократ и украинец-патриот. При первой Раде он был избран гласным городской Думы, а также председателем земской Управы. Дважды он выполнял обязанности комиссара г. Проскурова. Когда произошел переворот в пользу гетмана, он, считая гетманскую власть реставрационной, не счел возможным лично продолжать общественную и административную работу. Он сложил с себя все обязанности и ушел в частную жизнь. Верхола был очень популярен среди населения, а в особенности среди евреев. Когда начались крестьянские восстания против гетмана, австрийские власти арестовали Верхолу, обвиняли его в организации этих восстаний. Он был увезен в Тарнополь, где просидел два месяца в тюрьме, а затем, когда его везли в суд, ему удалось с пути бежать, и он все время скрывался. В Проскуров он вернулся лишь 13 февраля, за два дня до резни. Ему немедленно по возвращении предложено было взять обратно свое заявление о сложении своих обязанностей гласного Думы, на что он согласился. Когда же началась резня, Верхола обрек себя на беспрерывный труд, чтобы приостановить разыгравшиеся события.

Взяв слово после Семосенко и Киверчука, он обратился к Думе с большой речью, в которой указал, что то, что произошло в Проскурове, является позором для Украины. Говоря о былых заслугах казачества, он доказывал, что в данном случае Семосенко одел в казацкое платье разбойников, став их атаманом. Обращаясь к Семосенко, он сказал: «Вы боретесь против большевиков, но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, являются большевиками? Разве вы не знаете, что есть большевики среди других наций, а равно среди украинцев?» Он убеждает Семосенко ради чести Украины распорядиться о немедленном прекращении происходящих ужасов.

После Верхолы высказался в кратких словах Райгородский, который от имени евреев всецело присоединился к его словам.

Семосенко возразил Верхоле в тех же словах, в которых он высказался в первой речи. Он заявил, что борется не против стариков, женщин и детей, а исключительно против большевиков. Глядя в упор на Верхолу, он сказал, что он действительно не сомневается, что и среди украинцев, к несчастью, имеются большевики, но он их и не пощадит. Он изъявляет согласие отдать приказ о прекращении того, что происходит, с тем чтобы трупы убитых были без замедления преданы земле. Он также считает нужным поставить на вид городской Думе, что та, зная о предстоящем большевистском выступлении, его об этом не предупредила.

Против этого упрека возражали доктор Ставинский и гласные Думы.

Верхола снова взял слово, поблагодарил Семосенко за его готовность отдать приказ о прекращении этих ужасов, но настаивал, чтобы он вернул казаков, посланных в Фельштин и др. места для учинения там еврейской резни.

На это Семосенко ответил, что в Фельштине было такое же большевистское восстание, как и в Проскурове, и что оно должно иметь те же последствия, что и здесь. Однако после долгих настояний Семосенко изъявил согласие отозвать посланных казаков.

В том же заседании Думы, в присутствии того же Семосенко и Киверчука, было постановлено, что охрана города передается агитационному отряду, с начальником которого Верхола успел переговорить раньше. Сам Верхола был избран заведующим этой охраны. Не теряя времени, он отдал в типографию для напечатания следующее объявление: «По приказу атамана и с согласия его, выраженного в Думе, резня мирного населения прекращена. Казаки отозваны из города. Охрана возложена на агитационный отряд, и Дума гарантирует жителям полное спокойствие. Жизнь должна войти в норму. Отдан приказ расстреливать всех пойманных на месте грабежа, а также казаков, которые появятся в городе после 6 часов вечера».

Когда объявление было набрано, Верхола принес его оттиск в комендатуру для получения разрешения на расклейку его по городу. Но в комендатуре он был арестован, так как Семосенко и Киверчук нашли, что он не имел права выпускать такое объявление, которое, к тому же, написано в неуместных выражениях. По распоряжению Семосенко Верхола должен был быть отправлен на вокзал для суда над ним, что, в сущности, означало ДЛЯ РАССТРЕЛА. Но пришедший в комендатуру городской голова Сикора и члены Украинского национального союза, узнав о происшедшем, объявили Семосенко и Киверчуку, что такая расправа с Верхолой вызовет жестокую месть многих украинских организаций, его хорошо знающих.

В результате Семосенко распорядился, чтоб над Верхолой было произведено следствие, и он тут же был освобожден.

[134] Слова, заключенные в угловые скобки, вписаны от руки.

[135] Во время суда над рядом устроителей погрома, который проводился большевиками в г. Одессе, в печати его фамилия передавалась как Скорняк. См. примечания № 68.

[136] Так в тексте, вероятно, имеется в виду г. Каменец.

[137] Ошибка в тексте; имеется в виду М.Ю. Шаповал.

[138] Так в тексте, следует: свидетелем Верхолой. В дальнейшем неправильное склонение имени Верхолы в тексте не оговаривается.

[139] Слова, заключенные в угловые скобки, вписаны от руки.