Ловля ветра, или Поиск большой любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Национальный вопрос

Известно, как портит кровь, сколько страстей привносит в нашу жизнь пресловутый «квартирный вопрос». Это еще классик заметил. Но, несмотря на сложность, его все же можно отнести к категории решаемых. А вот «вопрос национальный»… Моя однокурсница живет в Иерусалиме. «Израиль — страна, где все ненавидят всех», — выдала она при встрече. Что тут скажешь? Видно, натерпелась. Собирается вместе с мужем и подросшими дочками куда подальше, хоть бы и в Италию. А вот другая моя приятельница после двух лет, проведенных в этой самой Италии, слышать ничего не хочет ни о тамошних красотах, ни тем паче о жителях благословенного края, теплого и красивого. «Невозможно по улице пройти: "Белла! Белла!" — кричат и пожирают тебя глазами, даже самые ветхие старики, даже тот совсем уже лежачий старичок, за которым ухаживала…» — и плечиками с гримаской отвращения передергивает.

«Белла», как известно, — красавица. Так что же вызывает раздражение? Инаковость. Да. Это когда не так, как у нас. Когда иначе, — может быть, даже и лучше, но — не как у нас. Это злит.

Вот китайцы. О них — всегда с раздражением. Причем все: мол, качество у них, то… се… А они молча, трудолюбиво, за сущие копейки клепают, шьют, куют, и — экспортируют, экспортируют… И вот уже полмира, да что там, весь мир, почитай, обувается-одевается в китайское, умывается тоже китайским, и зубы чистит тоже ничем иным. И, что совсем уж курьезно, сувениры наши национальные (и не наши тоже) оттуда же, из Китая. И почти как гарантия качества: «Это Китай для Америки делал!»

А чего раздражаться-то? Работай — и все. Хочешь, чтобы было много — много работай. Изучай рынок, интересуйся. Вот татары. Знаю-знаю, тема эта в Крыму, можно сказать, болезненная. Другие они, да, — смуглые, брутальные, местами даже нагловатые. Сами про себя шутят: «Зачем "гаварят", что незваный гость хуже татарина? "Абидна". Нет, незваный гость — лучше татарина!» Но ведь они — буквально рыночные гении. Кто-нибудь поспорит? Не думаю.

Трудолюбивые. Кто-нибудь возразит?

Был у нас в газете фотокорреспондент. Звали его Рафаэль. Жил в девятиэтажке, построенной специально для депортированных. Так он говорил, что в шесть утра в их большом «спальном» районе светился огнями только этот татарский дом.

Специального образования у него не было. Но он работал и работал, поначалу неумело, снося терпеливо насмешки журналистской братии, потом все лучше и лучше. «Ничего, все будет, — подбадривал себя. И добавлял: — "ксмет"». Могу ошибиться, но это что-то вроде: на все воля Божия. А теперь фамилия и вычурное имя его мелькает в новостийных титрах федеральной телерадиокомпании.

«Ты верующая? Хорошо», — сказал он при знакомстве. И тепло улыбнулся, и посмотрел с уважением.

А другой татарин в другое время пришел в храм, достал бережно завернутую в тряпицу икону и передал ее православному священнику. Пояснил: купил дом, а икона эта осталась от старых хозяев, русских. Отнесся к ней, как к святыне.

И еще одна история от батюшки, уже другого, живущего в небольшом селе. Ехал как-то пьяный мужик на тракторе с прицепом по сельской улице. Ехал, вихляя и оставляя на пыльной дороге ошметки навоза. А аккурат против дома священника и вовсе опрокинул прицеп. Навоз, само собой, вывалился, перекрыл дорогу и въезд во двор священника. Его действия? Вылез, пошатываясь, из трактора, посмотрел осоловевшими глазами на эту «картину маслом» и… полез отцеплять прицеп. Через некоторое время об инциденте напоминала лишь зловонная куча против дома батюшки да удаляющийся неровный стрекот мотора.

Соседи священника, старики совсем, татары, выглядывали-выглядывали из ворот, не придет ли работничек убрать навоз, цокали языками, вздыхали, а потом вышли с лопатами и принялись убирать кучу сами. К вечеру управились.

И еще. Умер пожилой человек, папа сотрудницы. Похороны, плач… Конечно, отпевание. В положенный час выстраивается похоронная процессия. Родственники, друзья умершего. И… замешательство: никто не хочет нести крест. Никто! Ну, родственникам не положено. А друзья — ни в какую: нет, мол, примета плохая! Тогда выделился из толпы провожающих татарин, который тоже был другом усопшего, взял молча крест, перехватил поудобнее и понес. И нес до самой могилы. Устланная коврами, с открытыми бортами машина с гробом, следом — мусульманин Надыр с крестом на плечах, потом — похоронная процессия.

А кто-нибудь видел, как молодой татарин, тот самый, брутальный до нагловатости, — целует руку своей бабушке? То-то.

Мне возразят: есть и другие истории, где татары выглядят вовсе не так прянично. Есть. Знаю. Но эти истории, повторяют без конца, смакуют, передают из уст в уста, гневно возмущаются — многие и многие. А мне вот захотелось положить нечто и на другую чашу весов. Для равновесия. Оно, равновесие, просто необходимо для «мирного и премирного жития», о котором ежеутренне просим Господа нашего в молитвах.

Закончить хочу историей, уже иерусалимской, которая приключилась лично со мной жарким тамошним летом. Потерялась я у Стены плача. Приехала из Тель-Авива с экскурсией «Иерусалим православный», вышла вместе со всеми из автобуса, сиреневенького такого, «Борис-тур» называется, и пошла в толпе туристов, все время стараясь не выпускать из виду зонтик экскурсовода. Она, эта экскурсовод, из бывших наших. Израильтяне знают, что наши излишними манерами не обременены: бесцеремонны порой до грубости. Ну, наша сразу заявила, что восемь-десять процентов «отсева» — нормальное для экскурсии явление: народу, дескать, в Иерусалиме тьма, поди уследи за всеми. Попасть в эти восемь-десять процентов категорически не хотелось, и я старательно записала в блокнот телефон экскурсовода. И… благополучно оставила его, вместе с рюкзачком, в автобусе. Решила идти налегке. Деньги, телефон и фотоаппарат поместились в многочисленных кармашках спортивного платья.

На подходе к Стене мы прошли сквозь металлоискатель. Ничто не пикнуло, и я, похвалив себя за то, что не взяла ничего лишнего, продолжила путь. Людей много, в одну и другую сторону движутся сплошным потоком. Только зазевайся — и ты отстал. То и дело тревожно всматриваешься: наши — не наши. Но здесь я справилась, слава Богу.

Стена. Совсем не такая, какую себе представляла. Столько разговоров о ней… Мужчины молятся отдельно, заборчиком отгороженные.

Краем уха услышала, что группе дается 20 минут. Ну, подошла. Стала фотографировать. Еврейки, красивые, смуглые, с блестящими черными глазами и черными волосами приникали к Стене лицом и руками, унизанными золотом, шептали яркими губами просьбы. Каждая расщелина утыкана записочками. Записки валяются повсюду, сыпятся из Стены. Вверху, цепляясь буквально за пыль веков между камнями, растут кустами какие-то растения, свисают, будто с любопытством, вниз. Снимаю.

Встав на стул, снимаю, что делается там, за забором, в мужской половине. Дерзость, конечно. Там много евреев-хасидов в самых причудливых черных одеждах, белых чулочках и неимоверных меховых шапках — это в такую-то жару! Снимаю.

Не поворачиваясь спиной, женщины пятятся от Стены. Такая традиция. Это настолько необычно, что хотелось снимать и снимать. Вот здесь я и прокололась. Три сочных еврейки с тяжелыми бедрами, все в черном (израильтянки любят одеваться в черное), пятятся и пятятся от Стены, и животы их колышутся… Этот файл есть у меня в компьютере, но именно этот момент, очень экзотичный, не люблю пересматривать, потому что я еще снимала тучных, как на подбор, красавиц, а группа наша уже уходила, и скрывался в огромном тоннеле, ведущем в старый город, спасительный зонтик экскурсовода, сиреневый, на который было велено нам ориентироваться.

Сердце упало, когда, опомнившись, я не увидела нашей группы. Никак не могла поверить, что это случилось со мной. Во рту мгновенно пересохло. Не люблю вспоминать, что было в последующие два часа. Паника. Я побежала. Туда, откуда мы шли, — и в противоположную сторону от места, куда следовало, и куда направлялась в этот момент наша группа. И металась потом между автобусами и людьми, которые, как в вавилонском столпотворении, говорили, казалось, на всех языках мира, и кидалась к ним, не понимающим: «Не видели?! Здесь! Автобус такой, сиреневенький… красивый такой… "Борис-тур" называется?..»

Мне улыбались. Разводили руками. Осторожно обходили-обтекали и смыкались за моей спиной шумливым горным потоком. Очевидно, у меня было такое лицо, что водитель одного из великого множества припаркованных автобусов вышел из своего уютного кондиционированного салона и стал участливо спрашивать, что произошло. Увы, на иврите. Что я могла сказать? Разве что про красивенький, сиреневенький автобус… На чистом русском… От волнения из моей бедной головы повыскакивали даже водившиеся там немногие английские слова. Конечно, он меня не понял. Нашел говорящего по-русски таксиста, бывшего нашего. Тот подошел, выслушал вполуха и сказал, что может, если, конечно, у меня есть деньги, отвезти меня к Яффским воротам. Это на выезде из Иерусалима.

И что? Я представила себя стоящей у городских ворот, как евангельский прокаженный. Садится солнце, длинные тени ложатся на выжженную, святую, но чужую мне землю, и некуда пойти, и не у кого спросить…

Тут уж мне стало совсем дурно.

Израильтянин заметил это, скрылся в салоне и вышел, держа в руках запотевшую бутылочку воды. Тогда я и различила слово, которое он повторял чаще всего: савланут. Терпение. Он певуче, успокаивающе приговаривал, и смотрел черными своими теплыми глазами, ободряюще улыбался, и мне стало немного легче. Таксист, мой бывший соотечественник, воспользовавшись заминкой и даже не дождавшись ответа, испарился.

Была зацепка — «Борис-тур». И израильтянин, дай Бог ему здоровья, стал звонить туда, что-то с жаром говорить, активно жестикулируя, потом спросил у меня фамилию. Бог знает, как поняв его, я назвала, он передал невидимому собеседнику. Потом радостно закивал и замаячил мне глазищами: мол, да-да, есть такая, «рак рэга», минуточку терпения. Еще полчаса сложных переговоров по телефону с водителем нашего сиреневенького автобуса, — и вот уже еду я в такси, и где-то, не выпуская трубку из рук, активно взбадриваемый моим спасителем, встречает меня водитель.

А потом… я три часа сижу в автобусе, под землей, на автостоянке, а там, наверху, Храм Гроба Господня… и Голгофа… и Крестный Его путь…

Я отчаянно горюю и время от времени порываюсь выйти и отыскать дорогу к Храму. Но сначала — выход из загазованного, полутемного лабиринта автостоянки… Водитель удерживает меня: «Так вы вообще потеряетесь, не сможете даже домой попасть». И, повозившись на переднем сиденье, укладывается спать.

В Рамат-Ган, где гостила, я попала к вечеру. Пропустив самое важное, самое нужное, ради чего и отправилась ранним утром в Иерусалим. И это при том, что в автобусе, сколько я могла заметить по внешнему поведению, верующих практически не было. Кроме меня.