Ловля ветра, или Поиск большой любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда дочь приезжала, первое, на что обратила внимание, несущийся отовсюду мат и непролазная темень по вечерам. Но уже на следующий вечер разглядела: «О, у вас звезды видно!»

Ну да, живем помаленьку. Стараясь не слышать мат, смотрим на звезды. Радостно открываем двери друзьям. Подолгу пьем чай. Потому даже, несмотря на неурожай, варенья заготавливаем всегда много. И друзья у нас, и люди, и проблемы у этих людей — все разные, но такие понятные, близкие и даже милые сердцу. За исключением разве что проблем. Те — просто понятные, а потому уже не такие страшные. А чужбина — чужбина и есть. Люди, проблемы… Не так разговаривают (и не о том), не так едят, не так веселятся. Привыкнуть можно. Почувствовать себя своим гораздо сложнее. Если вообще возможно. Там, за границей, особенно чувствуется, что ты — из другого теста. И все. И ничего с этим не поделаешь. То есть, может быть, и можно, но это слишком большое насилие, это значило бы отказаться от себя, своего естества. Вопрос: хочу ли? Тут-то и являются на сцену некие весы, на одной чаше которых обретенное материальное благополучие (вовсе не факт), а на другой — веселая стайка утраченных друзей, родных, навсегда забравшиеся в сердце пейзажи, равных которым по красоте не находишь нигде в мире. И по-особому уютные южные города, и даже запах асфальта после дождя, который тоже — особый, родной. Что перевесит?

Задумавшись, еду в троллейбусе. Перебранка достигает моих ушей, уже набрав обороты. Огромный, элегантно одетый африканец пытается оплатить проезд. Все больше раздражаясь, кондуктор говорит ему: «Дайте мне такую же монетку, только другую». Непонимание в глазах-черносливах. Еще раз: «Ну такую же, только другую, что тут непонятного?!» — «Но другую?» — «Да!» — «Но такую же?» — «Такую же, да! — взрывается кондуктор и, наконец, поясняет, — автомат у нас считает деньги, погнутая она у вас, как нам ее считать?» — «Хватит! — взвыл африканец и бессильно рухнул на сиденье, — не понимаю, пожалуйста, больше не могу!» — и в полном отчаянии уставился в окно.

Постояв мгновение, кондукторша ретировалась. Наверное, плюнула на бестолкового иностранца и решила посчитать его неправильную монетку вручную.

«Не понимаю…» — еще раз пробормотал иностранец и с экспрессией добавил что-то по-английски.

Правильно. И не поймет. В этом надо родиться.

Ловля ветра

«Пока руки не оборвешь — счастье не добудешь, вот», — говорит Наташа Каличкина. И смотрит на меня голубыми своими глазами на утомленном, но добром лице. Смотрит выжидательно: соглашусь не соглашусь.

Молодец. Готовилась к очередной нашей встрече в библиотеке, где я теперь работаю. Вот и пословицу народную кстати вспомнила.

«Ну вот, ты все руки себе пообрывала, а счастье твое где?»

Это уже не первый наш разговор, и я знаю, о чем говорю. Знаю с ее же слов.

Жизнь не баловала Наталью с детства. Мать была суровой к своим дочерям. Бог знает почему…

Я прочитала где-то, что все мы — жертвы жертв. Прочитала — и утешилась окончательно и в своей какой-то недолюбленности детской, во многом определившей характер, а значит и судьбу. Ведь если — рассудила я — жизнь наших матерей была такой трудной и лишенной любви и тепла — откуда взяться любви в их измученных сердцах? Откуда? Война, всевозможные лишения, голод… А наши отцы, ушибленные войной? Мой отец, например, добрейший, мягкий человек. Он прошел всю войну, не раз попадал под бомбежки на своей «полуторке», чудом остался жив. Вернулся с фронта, завел семью, детей. И… держал топор под диваном. Если кто-то чужой стучал в дверь, он напрягался и тянул руку к топору… Мама пугалась этого, трепетала за нас. А после того, как в соседнем селе контуженный фронтовик в диком каком-то припадке изрубил всю свою семью, включая детей, мама и вовсе собрала нас, всех четверых, и перебралась в город — в никуда. Работу нашла быстро — учителей не хватало. Помню, жили мы какое-то время в большом помещении школьной группы продленного дня, в хаосе буфетов, столов, лавок, стульев, вперемешку с огромными узлами — всего домашнего скарба, загромоздившего комнату. Мы хоть и чувствовали тревожность момента, но были в восторге! Мама с бабушкой искали жилье, а мы с братьями по целым дням, запертые, играли среди этого хаоса, так будившего воображение. Потом купили дом, плохонький, конечно, абы из чего собранный, но и тому были рады. Я смотрю теперь, спустя целую жизнь, на него через спутник, благо есть в Интернете такая программа. Вижу дом, деревья, посаженные еще мамой, тень от них, длинный узкий огород. Вижу большую серую крышу и вспоминаю, как мама с бабушкой латали этот наш обшитый… погоди, как же это называлось — что-то вроде паркета, выкрашенного в зеленый цвет, — домик все время, что жили в нем. Ремонтировали чисто по-женски, широко используя чулки — куда ж без них. Замешивали этак цемент, армировали его чулками и заделывали бреши в фундаменте. А что, держалось крепко.

Так и жили. Но это я сильно отвлеклась. Хотела лишь сказать, что родителям нашим досталось много, как говорят в Сибири, хлебнули горячего до слез, что уж с них спрашивать любовь да нежность. Главное, рожали, не выскребали из себя, а рожали детей и не бросали потом, а в поте лица своего «поднимали» — было тогда такое выражение.

Но любви, да, любви обычно недодавали. А психологи говорят, что субъектом любви может быть только тот, кто побывал объектом любви. Может, и так.

Наталья с сестрой хоть и учились в школе неплохо, но были невысокого о себе мнения, были худо одеты и после школы планов больших не строили, а сразу подались работать на завод. Здесь Наташа и встретила своего мужа. Любви, опять же, большой с него не спрашивала, да и себя особо не пытала — люблю не люблю. Сердце девичье обмирало — чего же еще. Поженились. Дети родились: мальчик и девочка. Квартиру от завода получили — забот хватало. Муж учиться надумал. Она согласилась: «Конечно! Мы справимся. Пусть хоть у тебя образование будет…»

Годы мчались вихрем, все в заботе о детях — сыне и дочке. Уж им-то, кровиночкам своим, Наталья была готова и душу отдать. Одеть старалась не хуже других, накормить повкуснее. До себя очередь, понятно, не доходила.

«Да-а, хороша, нечего сказать…» — Наталья стояла перед зеркалом в прихожке. Впервые стояла так, без дела, пристально рассматривая себя. Лицо бледное, уголки губ опустились уныло, морщин вон сколько… Тонкие светлые волосы выбились из-под косынки. Фартук застиранный, в пятнах, рукава кофтенки обтрепались совсем, и она их подгибает внутрь, чтобы незаметно было… «Да-а-а…»

Долго, слишком долго ей ничего не нужно было лично для себя. Одевала детей. Покупала что-то мужу. И никогда — почти никогда — себе. Отмахивалась: «Да кто на меня смотрит, кому я нужна… И так сойдет. Квартиру вон надо обставить, кровать сыну купить, вырос совсем…»

И правда. Муж словно бы смотрел сквозь нее. Не замечал. Может, и в других семьях так после долгих лет совместной жизни, Наташа не знала. Но у них было так. И дети привыкли, что маме ничегошеньки не нужно. А однажды она поняла вдруг, что сын стыдится ее. Наталья пришла тогда на родительское собрание. Сын встретил ее у класса, метнул быстрый взгляд, покраснел. Сказал почти грубо: «Да сними ты это пальто… — и добавил, как бы желая смягчить грубость, — в классе жарко».

Наталья вошла в класс, побыстрее сняла пальто, теплое, удобное, но старое до неприличия. Села подальше от доски, как нерадивый школьник. И все поправляла и поправляла косынку на шее, волосы, юбку обдергивала… Невольно обращала внимание на других родителей, уверенных в себе, поскрипывающих кожей дорогих курток.

Сын учился хорошо и ругать его не должны были, но до чего же она не любила эти выходы «в свет»…

И вот теперь стояла, потерянная, перед зеркалом, и ей остро хотелось плакать, даже глаза щипало.

Ну конечно, тогда она взяла себя в руки — а как же! Сказала себе: минутная слабость, вот и все. Что ж это ей, наряжаться, как некоторые, профукать все деньги на себя, а дети обтрепанные будут ходить? Есть ведь и такие матери — сама как куколка, а дети неухоженные, несчастные.

Пальто, конечно, носить уже нельзя, но ведь и в секонд-хенде можно что-то себе подобрать. Там, конечно, тоже далеко не первой свежести вещи, с запахом таким въедливым, но что поделаешь, денег лишних нет. На том и порешила. С мужем это не обсуждала — незачем.

Дети подрастали, время шло, пора было подумать о их будущем. Надо дать детям хорошее образование. Непременно хорошее, чтобы не остались они неучами, как мать.

А вскоре появилась у мужа возможность поехать на Север, как тогда говорили, «за длинным рублем». Василий вообще-то и не думал ехать. Он у нее такой спокойный, домашний. Так, сказал вскользь, что, мол, ребята едут на Север. Ему предлагали…

— А ты что ж?

— Я?.. — удивился Василий и, немного подумав, сказал неуверенно, — вообще-то, можно…

И стал Василий ездить на Крайний Север. Тяжело приходилось. Впервые возраст свой почувствовал. Ситуации всякие были, однажды даже думал: все! Они тогда с подрядчиком на тяжелом грузовике до объекта ехали. Мороз, понятное дело, под минус пятьдесят, аж звенит. Солнце бледное, в розовой дымке. Дорога искрится, смерзлась вся. Место здесь пустынное, даже птиц не видать. Никто по дороге этой не ездит. Случись что — на помощь прийти некому. И вдруг мотор заглох. Шофер, уж на что человек бывалый, а тут побелел весь: кранты, мол. Ничего, обошлось. Отогрели мотор, запустился как миленький. Жене ничего не стал говорить: зачем тревожить человека, она и так за детей вон как переживает. Ей и без того хлопот хватает.