Сборник "Николас Линнер+Отдельные триллеры",Компиляция. Книги 1-12: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ее бросило в дрожь, и она заплакала. Вид крови, стекавшей с постели, сильно напугал ее, и она кинулась бежать прямо через лес, к краю площадки для гольфа, и только там увидела, что рука ее все еще сжимает пистолет. Передернувшись всем телом, она зашвырнула его подальше в кусты, а потом, спотыкаясь, поплелась к взятой напрокат машине и с трудом забралась в нее.

Стиви ничего не соображала. Она вела машину, судорожно вцепившись в руль. Однако ехала на удивление аккуратно, не превышая скорости и вовремя подавая световые сигналы. У первой же телефонной будки она вышла, нащупала в сумочке монеты и, позвонив в полицию, сообщила о трупе, не называя ни Торнберга, ни себя. Дежурный полицейский настойчиво задавал ей вопросы, но она повесила трубку.

Едва выйдя из будки, Стиви упала на колени и ее начало рвать. Чувствуя головокружение и слабость, она с трудом села в машину, безвольно положила руки на руль и невидящим пустым взглядом уставилась на бескрайнее безоблачное небо. Слышался только приглушенный шум мотора, работающего на холостом ходу, и больше ничего.

Наконец она немного пришла в себя, осмотрелась, мысли постепенно обрели четкость. Одно дело задумать убийство, находясь в полной уверенности, что оно оправданно и справедливо, и совсем другое – совершить его. Убийство есть убийство, какими бы высокими помыслами человек ни руководствовался, и до Стиви наконец-то дошло, что последствия его неминуемо скажутся.

Токио

В огромном городе наступила ночь.

Современный Токио – это мегаполис с царящим в нем унынием, присущим обществу, еще не оправившемуся от глубокого разочарования, вызванного поражением в войне. Вдобавок ко всему, бездумно придерживающемуся пустопорожних символов, выраженных в безудержном потреблении фирменных товаров или в поклонении пустоголовым рок– и поп-звездам, что придает особую пикантность стилизованной печали ультрасовременному фасаду этого общества.

Вулф, прогуливаясь по ночным улицам Токио, крадучись с осторожностью волка, с удивлением рассматривал архитектуру города, сочетающую в себе чужеродные и сугубо национальные элементы. В ней не чувствовалось никаких излишеств, никакого свободного полета мысли зодчих, ничего похожего на компромисс. Она отличалась строгостью и решительностью форм.

Вулфу пришлось долго отходить от искаженного мировосприятия Оракула. Вышедший из строя Оракул, Хана, обретшая наконец свободу...

Никогда еще не был он так счастлив, как теперь, бродя по темным улочкам города. Далеко позади остались сверкающие неоновые рекламные щиты Гинзы, над которой всю ночь висит жемчужное сияние, словно искусственный рассвет или, наоборот, надвигающиеся сумерки. С меланхолической печалью вспоминалось все хорошее, особенно его первые впечатления.

Вспомнилась и Хана, печальная и одинокая, попавшая, отчасти по собственной вине, в современный ад. Он знал, " что ей стали бы понятны его чувства, испытываемые во время прогулки по ночному Токио.

Впереди в ярком свете мелькнул силуэт Чики.

Заняв выгодную позицию напротив входа в храм Запретных грез, он смотрел, как карлица в мужском костюме пропустила в здание Чику. Дверь закрылась, и на улице засветились лучи фар приближающегося автомобиля. Машина промчалась мимо, и опять наползла темнота. Бледные отблески от Гинзы едва достигали места укрытия Вулфа, отчего казалось, что они приходят из другого мира. На улице не было ни единой души, лишь из открытого неподалеку окна доносился мужской голос, звучавший то громче, то тише и прерываемый то и дело взрывами смеха, – по телевизору передавали развлекательную программу.

Теперь все сводилось к одному: план намечен, но он настолько опасен, что лишь отчаяние вынуждало их браться за его осуществление.

Вулф засек время, когда Чика вошла в храм Запретных грез; минуты потекли крайне медленно; казалось, стрелки часов вот-вот остановятся.

Первое, что он увидел, придя в сознание, как бы проснувшись после долгого сна, было лицо Чики. Никому другому не обрадовался бы он так, как обрадовался, увидев ее. Как сильно любил он ее! И вот теперь ему пришла в голову мысль: а не на смерть ли он посылает ее?

Время.

В темноте смутно различался желтый светящийся циферблат его часов. Вулф напряг зрение, снова оглядел улицу и заметил другой приближающийся автомобиль. Свет фар скользнул по фигуре Вулфа и быстро пробежался по стенам здания, как в старых кинофильмах, в которых непременно показывают побег из тюрьмы.

Вулф пошел вдоль квартала, стараясь быть незамеченным, и, только отойдя подальше, перешел на ту сторону улицы, где находится храм Запретных грез. Там он быстро повернул за угол и двинулся вдоль стены, как его научила Чика, и еще раз повернул за угол. Голову он опустил вниз, сгорбился, шагал быстро и резко, расставив локти, – так обычно ходят японцы. Хотя Вулф и был крупным мужчиной и его вряд ли приняли бы издали за местного жителя, но и за туриста тоже не сочли бы.

Он миновал участок задней стены, под обломками которой Достопочтенная Мать недавно пыталась разыскать и уничтожить его, и увидел, что выломанная стена заделана свежим бетоном и опутана колючей проволокой, пока он не затвердел. Он ускорил шаг, разумно сочтя за лучшее поскорее миновать это опасное место.

Кругом были незнакомые улочки старого Токио, узенькие и не имевшие названий. Даже старожилы города не знали их и в случае нужды не раз переспрашивали дорогу, чтобы добраться до них. Дойдя до глухого фасада второго здания храма, он еще раз внимательно огляделся. Вдоль стены пролегала узенькая улочка, Вулф пошел по ней.

Разбинтовав левую – пораненную – руку, он сконцентрировал на ране энергию своей "макура на хирума" и моментально излечил рану – теперь виднелись лишь розоватые рубцы и шрамы. Затем он покрутил и посгибал руку – боли не чувствовалось, лишь несколько затекли мышцы. Вулф размял их, и они вновь обрели эластичность и подвижность. Но все же, опасаясь повредить руку, он натянул на нее кожаную перчатку, что, с одной стороны, не мешало действовать рукой, а с другой – надежно предохраняло ее.

Сосредоточившись и внимательно посмотрев по сторонам, Вулф дошел до места, где, как ему сказала Чика, вывалились из стены несколько бетонных блоков. В храме было два здания: в первом размещались бар и кафетерий, а во втором находились покои Достопочтенной Матери. Здания соединялись двумя коридорами, между которыми и был разбит и обустроен прелестный небольшой сад. Вот как раз в нем-то Достопочтенная Мать впервые и проводила разборку с Вулфом. Сад со стороны улицы наполовину огораживала стена из грубого камня, что резко отличало ее от стены самого здания.

Теперь Вулф находился как раз у этого уязвимого места. Он протянул руку, пытаясь нащупать непрочную опору в бетонных блоках, наложенных друг на друга, но ничего не находил.

Тогда, осторожно отойдя назад, он размотал нейлоновую веревку, к одному из концов которой заранее привязал "кошку", изготовленную из легкого сплава титана и стали. После второй – удачной – попытки забросить ее он почувствовал, что она прочно зацепилась за крышу. Подергав несколько раз за веревку и убедившись, что она удерживается достаточно надежно, он полез на крышу.

И тут, наверху, ему невольно вспомнились нью-йоркские крыши, находящиеся теперь за тысячи миль от него. Вспомнились проливной дождь, схватка не на жизнь, а на смерть с неизвестным убийцей Аманды, стремительный полет вниз, сквозь стеклянную решетку.

У него вдруг закружилась голова, и он прикрыл глаза. Что с ним происходит? Хана что-то объясняла, но он даже не помнит всего. Ведь он в конце концов находился внутри биомозга Оракула, и, кто знает, как долго? Юджи говорил тогда, что не более нескольких минут, но ему показалось, что он провел там долгие часы.

Что в самом деле случилось с ним, когда его подсоединили к Оракулу? Вот где тайна. Перешли ли в него новые качества и черты, перелился ли биоразум в его мозг?

Вулф затрясся, не в силах вспоминать дальше. "Сосредоточься на первейшей задаче, не думай о другом, – мысленно приказал он себе. – Иначе тебе никогда не прожить столько, сколько нужно, чтобы найти ответы на эти вопросы".

Высоко над его головой возвышались небоскребы Токио, в которых размещались ведущие японские компании, рекламирующие экономическое чудо, определяющее облик современной Японии. А под ним, в садике, росли деревья, цветы и растения, символизирующие естественную природу в столь стилизованном, изощренном виде, что казались даже неестественными и отрицающими саму мать-природу.