— Мой мальчик, может быть, это прозвучит напыщенно, но деньги — это власть, и наоборот. Принимать решения, укреплять власть, следить за притоком денег — в этом мой талант. — Томкин поднял указательный палец, и стал почему-то похож на старого дядюшку из диккенсовского романа. — И моя жизнь. Без этого я умер бы на следующий день, и от этого я не могу отказаться даже ради своих дочерей.
— А вы бы этого хотели?
— Честно говоря, не знаю. — Он медленно пожал плечами. — Но какая разница? Это не значит, что я люблю их меньше; просто я многого лишен.
— Они тоже.
— Жизнь — суровая штука, верно? Я рад, что ты это понимаешь. — Томкин повернулся к Николасу. — Кажется, я в тебе не ошибся. Мне нравится, как ты работаешь.
Они пересекли Пятую авеню и застряли посередине квартала. Воздух дрожал от зноя и выхлопных газов над раскаленным асфальтом.
— Знаешь, — продолжал Томкин, пока они стояли, — деньги — забавная штука. Те, у кого их нет, мечтают о них. Но те, кто ими обладает — если в придачу у них есть хоть капля мозгов, — знают, какое это тяжелое бремя. Иногда по утрам я не хочу подниматься и идти к себе в контору. Мне кажется в такие минуты, что мое тело весит несколько тонн, а каждый вдох дается с огромной болью.
Машины не двигались. Через некоторое время стали раздаваться нетерпеливые, гудки.
— Но нужно принимать решения. Решения, связанные с миллионами долларов и судьбами тысяч моих служащих во всем мире. И никто этого не сделает, кроме меня. — Голос Томкина стал задумчивым. — Это захватывающее ощущение, Ник, — тебе так не кажется? Знать, что ты делаешь это так, как не может сделать никто другой. Ведь ты тоже делаешь свое дело лучше всех.
— Какое дело?
Глаза Томкина сузились, словно он вглядывался сквозь табачный дым.
— Ты сильный человек, Ник. Я знал это еще до того, как ты разделался с Фрэнком и Уислом. Разумеется, было приятно получить наглядное подтверждение своим догадкам. По правде говоря, я рад, что ты нравишься Жюстине. Мне кажется, ты ей подойдешь. Она должна узнать, что такое настоящий мужчина.
На перекрестке снова зажегся красный свет, но гудки не стихали.
— В чем дело, Toм? — спросил Томкин через решеточку переговорного устройства.
— Сломался автобус, мистер Томкин, — раздался из громкоговорителя голос шофера. — Это не надолго.
— Автобусы... Господи, я не ездил в автобусе уже лет тридцать.
— Вы можете это сделать — у вас есть деньги, — мягко пошутил Николас.
— Деньги могут только одно, — резко заметил Томкин. — Развращать людей.
Николас повернулся к нему.
— Это относится и к вам?
— Все люди — все до единого — подвержены искушениям. Все слабы. И в этом смысле деньги — великий уравнитель. Они из каждого могут сделать идиота. — Томкин хрипло рассмеялся. — Все те, кто говорит, что деньги их не изменили, — это мешки с дерьмом. Изменили, еще как изменили! Просто им нравится верить в сказки, которые они сами насочиняли. А я реалист. Я вижу неизбежные недостатки и принимаю их. Все имеет свою цену, и надо только проверить, хватит ли у тебя денег расплатиться.
Вот моя покойная жена. Господи, эта женщина прекрасно знала, чего хотела, и она это получила. Но у нее не хватило духа принять и все остальное. Такие люди приводят меня в бешенство: они только и делают, что бьют баклуши, а кто-то должен приходить трижды в день и подтирать им задницы. Думаешь, они слышали такое слово — “ответственность”? Никогда!
Поток машин медленно двинулся вперед, и скоро лимузин затормозил перед рестораном на углу.
— Пойдем, — властно предложил Томкин. — Не знаю как ты, а я не могу больше ждать.
Они вышли из лимузина, оставив аккуратно спрятанный под ковриком второй “жучок”.
— Тебе не нравится?
— Многовато места для одного человека.
— Я боюсь замкнутого пространства. Кроукер засмеялся.
— Понятно. — Он отошел от окна, выходившего на Ист-Ривер и побарабанил пальцами по мягкой коже коричневого дивана.
— Красиво, — пробормотал Кроукер.