Силана ни на мгновение не верила, что Рейз мог бы так поступить.
Но даже если бы верила, если бы усомнилась…
— Рейз не смог бы достать аравинский яд. Орам дорожит вами и господином Греем. И еще…
Грей пошевелился, выдавил с трудом, прервав Силану на полуслове:
— Бой…
Она вздрогнула от неожиданности, и он продолжил:
— Щенок… дрался честно.
Мелеза потянулась, чтобы помочь ему, и отдернулась, будто обжегшись.
— И давно ты не спишь?
Он мотнул головой, кое-как сел, тихо застонав.
— Я знаю его, — дальше он говорил почти не запинаясь, упрямо выговаривая слова, только медленно и очень хрипло. — Он бы… дрался иначе. Если бы знал.
Мелеза нахмурилась:
— Ляг, это приказ. Ты уже достаточно сказал, — она повернулась к Силане и кивнула. — Хорошо, я поверю, что Рейз не виновен. Мы с Греем поддержим вас на Арене и в суде, если потребуется. Но не так сложно снять обвинения с Рейза, как доказать вину Вейна.
— Господин Каро что-нибудь придумает, — тихо сказала Силана.
Сказала, потому что хотела убедить в этом не только Мелезу и Грея, но и себя.
***
Ублюдкам запретили оставлять следы, и они били аккуратно. Умело. Так, чтобы причинить боль, но не причинить вреда.
Рейз молчал сколько мог, терпел и представлял, как убьет. Размажет этих мразей-дознавателей, вырвет им глотки голыми руками.
Боль выворачивала наизнанку. Навязчивая, сильная, с каждым мгновением все более невыносимая. Она отличалась от агонии, когда получаешь рану. Не было крови, не было страха и горячечного возбуждения боя.
И сильнее всего Рейза жгло то, что он не мог ответить.
Не мог дать им повод использовать это против себя. Не мог напасть на охрану, чтобы другие не убили его за это.
Не покалечили.
— Смотри, какой послушный. Хозяйка уже натренировала.
Они не молчали, и их слова лились, как бесконечная прогоркая рвота. Хотелось запихать их обратно уродам в глотки.
Рейз не знал их имен, но ненавидел.
Первый, второй и третий. У них не было с собой оружия, но они и так справлялись.
— Может, она и лизать его натренировала.
— Что скажешь, песик? Может, нам проверить?
Они провоцировали, или же считали его идиотом.