Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мария не хотела провести всю войну, скрываясь в своей квартире. Нужно было сыграть на уверенности и прятаться там, где никто ее не заметит, – у всех на виду. Игрока губит страх, а Мария была опытным шулером. Когда на ее регулярных партиях в бридж стали появляться гестаповские информаторы и даже фольксдойче [8], она решила показать себя игривой и очаровательной. Мария была женщиной стройной, с волнистыми темными волосами и высокими скулами и знала, как эффектно себя подать. Немного защиты никому не повредит, тем более что все уже знали – взятки могут решить любую проблему. Связи Марии в гестапо до конца войны будут для Ирены жизненно важны.

В течение нескольких недель стало ясно, что семья Палестер поступила правильно. Все началось в субботу, 16 ноября 1940 года. Еврейские семьи, медленно тянущиеся на шаббат в подвалы и на чердаки, были поражены, узнав, что на ночь гетто полностью закроют⁸¹. Новость пришла, словно гром среди ясного неба, говорили впоследствии⁸². Никто этого не ожидал. Евреям было запрещено покидать гетто якобы для предотвращения распространения заразных болезней, в чем их обвиняли отвратительные расистские плакаты, расклеенные по всему городу.

Вначале, невзирая на присутствие на постах немецких солдат, польских и еврейских полицейских, заграждения охранялись довольно слабо. Весь день и всю следующую неделю гетто оставалось наполовину открытым. Как только весть о скором закрытии гетто разнеслась по Варшаве, в те выходные поляки – и друзья, и незнакомцы – во множестве стали прибывать к стенам, чтобы передать хлеб, провизию и цветы⁸³. Другие с «арийской» стороны старались наладить поставки свежих продуктов на спешно организованные в гетто рынки, и евреи целыми семьями ходили по этим рынкам вдоль покрытых холстиной тележек и покосившихся столов, закупая еду и нужные вещи.

В ту первую неделю перед закрытием гетто, когда Адам и Ирена вместе шли по его улицам, мокрое белье, вывешенное из верхних окон, хлопало на осеннем ветру и поток людей незаметно уносил их за собой. В последний раз они шли вот так, открыто, не скрываясь. Ирена любила Адама, но ситуация с каждым днем усложнялась. Его фатализм и пассивность раздражали ее, и иногда они ссорились. Почему бы ему не уйти с ней? Он мог сегодня же покинуть гетто. Она бы организовала фальшивые документы ему, а также его матери и жене, если бы он захотел. Они смогли бы быть вместе. Но Адам не хотел или не мог этого сделать.

Вскоре охрану гетто ужесточили, и когда продукты в нем кончились, цены на них взлетели до небес⁸⁴. Приобретенное на рынках конфисковали, и Ирену охватил ужас, когда она узнала, что дневная норма в гетто составляла ничтожные 184 калории⁸⁵. Следовать правилам означало голодать, поэтому контрабандисты принялись организовывать ловкие схемы, посылая маленьких и проворных беспризорников перелезать через стены. Немцы в ответ натянули поверх еще строящейся стены колючую проволоку, насыпали битого стекла и стали стрелять в детей, перелезающих на другую сторону⁸⁶. Ирена слушала, как кирпич громоздится на кирпич, и понимала, что с каждым днем стена, отделяющая их с Адамом друг от друга, становится все выше.

После проведения границ гетто еврейский госпиталь на улице Дворска остался на «арийской» стороне района. Тем несчастным, кто нуждался в медицинской помощи, теперь приходилось проходить из гетто через нацистские блокпосты. То же делал каждое утро и персонал больницы. Легонько целуя свою маленькую дочь на прощание сумрачным осенним утром, Ала Голуб-Гринберг всякий раз не знала, увидит ли ее вечером. Вероятность не увидеть была не так уж мала. Не нужно было слишком часто пересекать границу гетто, чтобы это понять. Но, как у главы отделения по уходу, у Алы не было выбора – в первую очередь этического. Вместе с группой из семидесяти пяти других врачей и медсестер она дважды в день проходила через это испытание.

Каждое утро в течение всего ноября персонал больницы ждал семи часов, собравшись на углу улицы Тварда. Они ждали сигнала, и каждый старался не думать о том, как выглядела эта улица до войны, когда здесь жили обеспеченные горожане, царила веселая суматоха и торговали еврейские магазинчики. Теперь же напуганные жители огибали углы зданий, как можно дальше обходя блокпосты, а дальше по улице немцы превратили большое здание синагоги в склад фуража и конюшню⁸⁷. Ала была рада видеть доктора Хирцфельда, с пучками седых волос, заметных из-под солидной федоры, ежащегося в пальто от промозглого утреннего ветра. Людвик выглядел элегантно даже в гетто, даже после того, как, по догадке Алы, провел очередную ночь в кабаре за углом, где был завсегдатаем. Людвик Хирцфельд страстно любил джаз и старые песни о любви, а обаятельная кузина Арека Вера была одной из лучших певиц в клубах гетто.

Точно в семь часов персонал медленно подходил к контрольно-пропускному пункту на перекрестке Тварды и Злоты. Старая контора Ирены находилась неподалеку, и Ала могла, вытянув шею, увидеть вдалеке ее двери. Но после того как туда нагрянули немцы с целью проверить бумаги и у них возникло больше вопросов, чем ответов, Ирена быстро перебралась в другое отделение, расположенное далеко от гетто. Вокруг Алы равнодушные полицейские в поднятых шлемах толкали велосипеды вдоль мощенных булыжником улиц, на плечах у них привычно болтались винтовки. Для них начинался обычный рабочий день.

На блокпосте был установлен знак, предупреждающий на польском и немецком языках: Зона заражения тифом, вход строго по пропускам, и позади себя Ала услышала, как доктор Хирцфельд негромко проворчал что-то. Он часто говорил, что если кто-то хочет вызвать эпидемию тифа, то гетто подходит для этого как нельзя лучше. Сейчас больничный персонал был на переднем крае безнадежной битвы с болезнью. Каждый пятый из них в итоге заразится от своих пациентов88. Но до этого было еще далеко, и перед ними маячила другая, непосредственная, опасность. Им еще нужно было пройти через охрану, которая по одному вводила их, заломив руки за спину, в больницу. В то утро им не повезло. Это уже случалось раньше и будет происходить снова. Всякий раз их оставляли в синяках, дрожащими и напуганными. Когда они вошли в «арийский» квартал, стараясь побыстрее миновать пост, Ала заметила направляющуюся к ним небольшую группу молодых эсэсовцев. Она тут же опустила глаза. Не смотри на них, – молча приказала она себе. Но смотреть в сторону тоже не помогало, и у нее перехватило дыхание, когда приклад винтовки тяжело ударил в грудь одного из шедших впереди врачей. Он упал, и она отвернулась, лишь бы не видеть тяжелых сапог, бьющих по лежащему на земле телу. Все остальное было как в тумане. Еще больше прикладов. Еще больше сапог и криков боли, сопровождаемых грубой немецкой речью. Пока спешащие на работу горожане тревожно оглядывались на эту сцену, врачей построили в линию и заставили прыгать, все быстрее и быстрее, пока они не стали падать под общий хохот солдат и те наконец не ушли искать себе новое развлечение89.

Вскоре и эти вылазки из гетто были запрещены, и Ала не могла сказать, что ей было жаль. В декабре еврейский госпиталь закрыли, персонал разбросали по маленьким больницам, но теперь этого не хватало, чтобы удовлетворить потребность во врачах, и ситуация в гетто стала стремительно ухудшаться⁹⁰. К концу 1940 года гетто приобрело печальную славу кладбища для живых. Мария и Генрик Палестер жили в постоянном страхе обнаружения, но в любом случае это было лучше подобной альтернативы.

Все это являлось частью «окончательного решения еврейского вопроса», тогда еще не до конца осознаваемого, но приведенного в действие еще до капитуляции Варшавы. В уже упоминавшейся директиве руководитель СС Рейнхард Гейдрих [9] напоминал своим приспешникам, что «первой важной предпосылкой для достижения финальной цели будет концентрация евреев» в отдельных городских районах⁹¹. В «качестве точек концентрации могут быть выбраны только города, являющиеся железнодорожными узлами». Варшава была крупнейшим из таких узлов. Как только в Варшавском гетто было собрано местное еврейское население, стали прибывать выходцы из других мест. Все еврейские общины генерал-губернаторства, насчитывавшие менее пятисот человек, были упразднены, и их членам – если они выживали – приходилось переселяться в другие города. В конце концов сюда стали свозить даже немецких евреев, и перенаселенность стала катастрофической. Больше полумиллиона людей бросили умирать от голода в огороженной и охраняемой зоне.

Одним из них был Адам. Другой – Регина.

Никто особенно не удивился, узнав, что через несколько недель Ирена с присущими ей смелостью и находчивостью получила пропуск, позволявший ей постоянно находиться в гетто и свободно из него выходить.

Глава четвертая

Молодежный кружок

Варшава, 1940–1941 годы

Ирена дрожала от холода, но пыталась сосредоточиться. Rickettsia prowazekii. Бактерия. Pediculus humanus humanus. Вши. Комната была заполнена молодыми парнями и девушками, каждый старательно царапал что-то в полумраке на листках дефицитной бумаги.

Ирена обменялась через всю комнату встревоженным взглядом с Алой. В эти первые месяцы Ала сильно исхудала, взгляд ее темных глаз стал еще более пронзительным, а плохо сидящая одежда мешком висела на плечах⁹². В тот год ее дочери Рами исполнилось пять, и Ирена знала, что Ала живет со своими родителями, Моше и Ракелью, старшим братом Янеком и двухлетней девочкой из приюта по имени Далия в тесной квартире в доме под номером четыре за углом на улице Смоча.

Теперь Ала была официально назначенной юденратом старшей медсестрой гетто, и эта должность позволила ей получить пропуск и право передвигаться по огороженному кварталу в профессиональных целях даже после наступления комендантского часа. Она также возглавляла молодежный кружок, собиравшийся в доме номер девять по улице Смоча, и втайне организовала вместе с доктором Радлиньской и доктором Людвиком Хирцфельдом санитарные курсы и занятия по военно-полевой медицине вроде этой лекции⁹³. Кое-кто из молодых евреев уже заговаривал о вооруженном сопротивлении. Среди них был муж Алы Арек, чудом уцелевший на Восточном фронте и вернувшийся в Варшаву. Арек, впрочем, не попал в гетто, а остался в окружающих город лесах, присоединившись к партизанам. Для актеров карьерные перспективы в гетто были туманны, да и дети в доме Алы уже начинали голодать, несмотря на уменьшившееся количество ртов. Ирена видела, как сильно все это сказывается на ее подруге.

Четко произнося каждое слово, доктор Ландау в очередной раз подчеркивал свою мысль, постукивая кусочком мела по импровизированной доске. В комнате тускло мерцала всего одна свечка, и лекцию он читал в полутьме. Но его мало заботили условия или тот факт, что сюда в любой момент могла нагрянуть полиция. Доктор Ландау был человеком строгим и бескомпромиссным, жестким, с грубоватыми манерами и чем-то напоминал Ирене сержанта, а то и генерала.

Санитария – это ключ к победе над надвигающейся эпидемией, – продолжал доктор Ландау, время от времени снова постукивая по доске, выделяя очередное предложение. – Быстрее всего тиф распространяется в стесненных условиях и перенаселенных кварталах, как это происходит у нас. Показатели смертности могут составлять от тысячи до нескольких тысяч человек в месяц, и мы будем работать над мерами противодействия…

Топот тяжелых сапог за дверью прервал его на полуслове. Кто-то, испугавшись, с шумом уронил на пол карандаш. Звук был страшный, но не непривычный; молодые студенты в темной комнате слышали за окном громкие крики и лающие приказы евреям покинуть их убежище. Raus! Juden raus! Из соседнего дома донесся пронзительный детский крик. Выстрелы. Плач.

В следующее мгновение группа снова повернулась к доктору Ландау. Куда им прятаться? Что делать дальше? Тот же снова указал на доску, строгим, тяжелым взглядом приковав каждого к месту, и продолжил объяснять: Заражение происходит, когда выделения бактерии Rickettsia prowazekii…

Топот стал удаляться дальше по улице, и только тогда одна из девушек начала трястись и рыдать. Она задыхалась в спазмах истерики. Другие пораженно наблюдали за ней. Ирена благоговейно смотрела, как доктор Ландау раздраженно повернулся к аудитории.

«Разве вы еще не поняли⁹⁴»?

Множество удивленных глаз обратилось к нему. Только Ала выглядела спокойной. Ирену потрясла ее выдержка.

«Все мы здесь и днем и ночью находимся на передовой, – строго продолжил доктор. – Мы солдаты в войне, которая не закончится никогда. Мы – солдаты, и мы должны держаться. Здесь плакать нельзя!»

И затем, вновь взяв мел, он повернулся к доске и продолжил свое рассуждение, словно никто его не прерывал. На мгновение в воздухе повисло облачко белой пыли, но никто не осмелился кашлянуть, чтобы доктор не подумал, что они всхлипывают, пряча слезы. В полумраке раздавались лишь скрип карандашей по бумаге и объясняющий твердый голос доктора Ландау.

Присутствие Ирены Сендлер в гетто – на улицах или на этих тайных лекциях – не удивляло никого из запертых здесь ее старых друзей. Они также не удивятся, увидев здесь в тот день ее коллег из служб социальной работы – Ирку Шульц, Ядвигу Денеку или Ягу Пиотровскую. В конце 1940-го и начале 1941 года все четверо входили и выходили из гетто по несколько раз в день.

Все это начиналось не как запланированная операция. Как объясняла Ирена, она «была частым гостем этого закрытого района»95. Ирена бывала здесь с самого момента создания гетто. «Моя работа в городском департаменте здравоохранения и социальной помощи позволила без особого труда получить пропуск», – говорила она. Множество семей из тех, что она сейчас поддерживала, жили в крайне тяжелых условиях, и это было одним из поводов ее появления здесь. Но подлинная причина была глубоко личной: «Я знала, как страдают люди, оставленные гнить заживо за стенами гетто, и хотела помочь моим старым друзьям». Надо признать, дело было и в делах сердечных. Особенно она хотела быть рядом с Адамом. Его депрессия превратилась в безумный водоворот бессильной злости, и Ирена боялась за него. Чтобы выжить в гетто, он обязан был хотеть жить.

Доступ в гетто сделал возможным польский врач Юлиуш Майковский. Ирена знала его еще по университету и кругу доктора Радлиньской, и он был частью ячейки Сопротивления, находясь в контакте с профессором. Кроме того, доктор Майковский руководил отделением городского санитарного обслуживания в Варшаве и отвечал за препятствование распространению инфекции за стены гетто и утилизацию инфицированных материалов. Он попросту вписал имена четырех женщин – Ирены, Ирки, Ядвиги и Яги – в список медицинских сотрудников, допущенных к посещению гетто, и обеспечил им официальные пропуска, позволяющие свободно проходить через блокпосты. Немцы очень боялись заразиться свирепствующим в гетто тифом, поэтому поручили заботу о борьбе с ним менее «ценным» полякам.

[8] Фольксдойче (Volksdeutsche) – «этнические немцы» – во время Второй мировой войны категория населения за пределами Германии, имевшего германские корни (например, потомки немецких колонистов в СССР), обладавшая на оккупированных территориях привилегированным статусом.

[9] Рейхсфюрером СС с 1929 года являлся Генрих Гиммлер.