Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почему бы им не создать альтернативную службу социальной помощи? Доктор Радлиньская уже обдумывала эту идею, которая и Ирене дала почву для размышлений. Проект будет крайне важен, полностью отвечая духу их работы и их ценностям как гражданских активистов. Когда именно началось это сотрудничество между Иреной и профессором, в точности неизвестно, ясно только, что проходило оно, как и прежде, при значительном участии Хелены Радлиньской. Сохранившиеся документы Армии Крайовой раскрывают кое-какие детали этого сотрудничества. «Ирена Сендлер, – говорится в них, – обладает обширной сетью контактов в Польше, особенно среди левых⁶³. Она работает непосредственно с профессором Радлиньской из Свободного университета». Хелена Радлиньская была старшим оперативным сотрудником подпольной армии, со временем она вдохновит нескольких своих бывших студентов на создание сети ячеек Сопротивления. Она также создаст свою независимую тайную программу помощи евреям⁶⁴. У лидеров Сопротивления имелся стратегический замысел учредить как можно больше подпольных ячеек, действующих полностью изолированно друг от друга. Одну из таких ячеек поручили возглавить молодой, но очень способной женщине – Ирене Сендлер.

Когда точно состоялся разговор Ирены и профессора, неизвестно, но это могло случиться вскоре после падения Варшавы, поскольку ячейка Ирены появилась почти сразу после этого. Необходимость в такого рода группах была очень острой. Возник вопрос, кого еще привлечь в ячейку. Доктор Радлиньская тепло отзывалась об Ирке Шульц и настоятельно ее рекомендовала. Ирка была одной из бывших студенток профессора и, кроме того, начальницей Ирены.

Доктор Радлиньская с готовностью поддержала и другую кандидатуру, Ядвиги Денеки, еще одной своей бывшей студентки. До того как перейти в городскую службу социальной работы, она училась на преподавателя, работая в новаторской школе-интернате, основанной коллегой профессора, доктором Янушем Корчаком. Ядвига была симпатичной блондинкой с элегантным «бобом». Ей, девушке живой и энергичной, было двадцать восемь – на год младше Ирены, – и они хорошо знали друг друга по Свободному польскому университету и по собраниям Польской социалистической партии.

В их конторе была и третья выпускница Свободного университета: подруга и коллега Ирены Ядвига Пиотровская⁶⁵. Все обычно звали ее Ягой, и, как и Ирена, она происходила из семьи с безупречной репутацией общественного служения. Ее отец, Мариан Поникиевский, был инженером, работавшим в городских социальных службах и проектировавшим государственное жилье⁶⁶. Доктор Радлиньская знала как Мариана, так и его ближайшего коллегу, социального теоретика Романа Пиотровского. Яга тоже была тесно связана с семьей Пиотровских. У нее с Янушем Пиотровским давно был страстный роман, плодом которого стала дочка⁶⁷. Яге, ревностной католичке, невысокой, плотной, с темными глазами, было за тридцать, она была на шесть-семь лет старше Ирены. Яга и Ирена работали вместе с 1934 года, и Яга, в частности, помогала размещать сирот по приемным семьям. В отличие от других подруг Ирены, она была старомодна и глубоко религиозна, но Ирена во всем на нее полагалась.

Эта вера в Ягу происходила прежде всего из тесной дружбы Ирены с ее младшей сестрой Янкой. Глядя на сестер, казалось, нельзя было найти двух более разных людей. Как и Ирена, Янка отличалась свободолюбивым нравом, была дерзкой и ироничной, в то время как ее сестра была смиренной пуританкой. Янка жила на Карольковой улице в варшавском районе Жолибож вместе с мужем Йозефом, участником Армии Крайовой⁶⁸. Янка будет здесь тем судьбоносным утром, четыре года спустя, когда гестапо наконец выйдет на Ирену Сендлер. А еще она сыграет огромную роль в спасении жизни Регины Микельберг.

В ту первую осень оккупации в течение нескольких недель после прихода немцев Ирена обратилась к каждой из кандидаток. Сопротивление немцам и сохранение духа польской независимости были делом национальной гордости, которое благодаря своей убедительности могло объединить даже людей, ранее между собой не знакомых. И ему уж точно было под силу сплотить родственные души четырех девочек доктора Радлиньской.

Друзья и коллеги – Ирена Сендлер, Яга Пиотровская и Ядвига Денека – собрались однажды вечером в квартире Ирены на втором этаже по улице Людвики. Сидя за маленьким кухонным столом, с сигаретами, бокалами ликера, и непринужденно болтая, женщины решили для начала сделать что-то простое – совершить незначительный, но опасный акт сопротивления оккупации. Они сошлись на том, что будут потихоньку обходить установленные немцами законы и подделывать документы, чтобы, как и раньше, помогать всем своим подопечным. План не был ни грандиозным, ни всеобъемлющим, являясь лишь упрямым ответом на практические вызовы, и в нем не было ничего такого, чего они уже не делали раньше. Ирена была одной из четырех заговорщиц и их признанным лидером, и ее решение объединит всех четырех в жизни и смерти, о чем они сначала и не подозревали. Не все из них переживут это начинание.

Великие героические поступки иногда начинаются с малого, четыре подруги и представить себе не могли, как небольшое поначалу сообщество со временем разрастется до огромной сети настоящего братства, объединяющего самых разных людей. В течение грядущих месяцев этот круг доверия будет быстро расти – иногда слишком быстро, – когда они станут собираться на тайные встречи все увеличивающейся группой друзей и коллег из социальных служб, других муниципальных округов Варшавы. Сначала они всего лишь подделывали документы, мешая немцам и помогая своим подопечным. Со временем, вдохновляемая доктором Радлиньской и небольшими каждодневными успехами, группа превратилась в грозную ячейку Сопротивления, в ядро которой входило больше дюжины человек из десяти различных контор и учреждений. На периферии же она опиралась на храбрость и порядочность сотен людей. Большинство тех, кто имел к этому какое-то отношение, были связаны предыдущей работой с доктором Радлиньской еще с 1930-х годов.

Ячейка Ирены по своей эффективности была подлинным чудом – и те, кто знал Ирену и ее склонность к скрытности, были не слишком удивлены. Ирена была не просто организатором. Она была неукротимой стихией. В течение года, к осени 1940-го, маленькая группа обеспечивала помощь и поддержку уже тысячам варшавских евреев⁶⁹. Помощь эта строилась в основном на подделке документов и реквизировании жизненно необходимых ресурсов, которые затем тайно распространялись через столовые Ирены⁷⁰. Ее система была блестящей в своей простоте. «Основанием для социальной помощи являются сбор данных и статистики от населения, – объясняла она⁷¹, – поэтому мы подделывали эту статистику и опросы – а именно вписывали выдуманные имена и под них получали дополнительные продукты, одежду и предметы первой необходимости», которые затем распределялись в соответствующих центрах. Чтобы помешать немцам лично проверять вымышленные семьи, группа под одобрительный смех добавляла в досье устрашающие комментарии о смертельно опасных заразных болезнях вроде тифа или холеры. Тесная конторка Ирены в разгар рабочего дня гудела как улей. Ирена хотела приключений, и то, что она делала, вместе с осознанием борьбы с угнетателями, наполняло ее жизнью.

Если первый год оккупации для жителей Варшавы – евреев и католиков – уже был временем тяжелым и унизительным, то на второй немцы решили закрутить гайки еще сильнее. К осени 1940 года контроль нацистов над Варшавой стал жестче. После натиска на польскую культуру внимание их переключилось на эксплуатацию и уничтожение еврейской части нации. Столкнувшись с нехваткой рабочей силы, немцы произвольно хватали еврейских мужчин на улицах для выполнения трудовой повинности. Евреи стали объектом новых ограничений. Синагоги было приказано закрыть, а общинам было строго предписано соблюдать комендантский час. Евреи не могли отправлять письма за границу, пользоваться телефонами или поездами, гулять в городских парках и даже сидеть на скамейках. Дошло до того, что евреям – которые по распоряжению нацистского руководства носили для опознания сине-белые нашивки со звездой Давида – приказывали сходить с тротуара, если к ним приближался немец.

Все эти унизительные меры касались в том числе и Адама. Они с Иреной уже были любовниками, и их роман все ограничения затрагивали в полной мере. Светловолосая полячка, гуляющая в оккупированной Варшаве рука об руку с евреем – пусть даже другом, – сильно рисковала. Как минимум им могли крикнуть вслед что-нибудь обидное, а в худшем случае серьезно избить. Рыскающие по всему городу антисемитские банды под предлогом немецких законов, запрещающих «межрасовые» встречи, искали легкую мишень, которую с готовностью предоставляла соответствующая нарукавная повязка.

Простые удовольствия вроде прогулки в парке или поездки на трамвае по городу на дружескую вечеринку внезапно стали для Адама и Ирены недоступны. Скорее всего, именно в это время Ирена сама начала носить повязку со звездой Давида. Она сделала это из солидарности, как объясняла позднее, и в конце 1940 года, до того как началось самое страшное, повязка обеспечивала им с Адамом относительное прикрытие. Еврейская пара, конечно, по-прежнему могла стать объектом уличных нападок и оскорблений, зато теперь их внезапно запрещенная связь была менее подозрительна.

К началу 1941 года все стало меняться. К январю группы молодых хулиганов, поощряемые немцами, и, по слухам, даже деньгами, начали средь бела дня шататься по улицам, избивая всех, кто носил звезду Давида⁷². В марте эти вспышки насилия переросли в открытые массовые погромы. В течение пасхальных выходных больше тысячи головорезов терроризировали еврейские кварталы, грабя и избивая любого осмелившегося показаться на улице с повязкой. Оккупанты на все это закрывали глаза. Так поступало и большинство шокированного населения.

Затем, в первые недели весны, пришло известие об эпидемии тифа, вспыхнувшей в беднейших городских кварталах – в основном, что неудивительно, еврейских. По Варшаве ходили слухи, что нацисты планируют создать специальный еврейский квартал за городом вдоль реки, чтобы изолировать пострадавшее население⁷³. В апреле пришел приказ о карантине «зараженных районов». А к лету, когда эпидемия начала понемногу стихать, было принято решение о еще более радикальных мерах, которые изменят все для польских евреев. В том числе для Адама – и Ирены.

В середине октября 1940 года Варшаву усеяли плакаты. Вокруг них, потуже затянув пальто, чтобы спастись от пронизывающего осеннего ветра, собирались встревоженные горожане. Через громкоговорители на площадях непререкаемым тоном раздавались одни и те же приказы. Новости вызвали шок, и сначала Ирена с Адамом даже не могли поверить в них. Жителям Варшавы – евреям и полякам – следовало начать готовиться к перемещению, гласил приказ. Все евреи должны переселиться в небольшой квартал, сильно пострадавший во время бомбежек. Именно он станет варшавским гетто. Под него отводилось семьдесят три улицы – четыре процента всей площади города в одном из самых бедных районов городского центра. «Арийцам» предписывалось немедленно покинуть выделенный район и искать себе другие жилища. Религиозная принадлежность при этом не учитывалась⁷⁴. На все отводилось две недели.

Город охватила паника. Приказ касался более чем 250 000 человек, почти каждого четвертого жителя Варшавы, как еврея, так и поляка, и все приходилось делать в страшной спешке, и не было никакой организации или системы, которая регулировала бы переезд. Пусть перегрызут друг другу глотки за объедки – в целом такова была позиция нацистского руководства. Контролируемый немцами еврейский совет, юденрат [7], попытался организовать для семей расчетную палату. Разумеется, если бы еврейские и арийские семьи обменялись недвижимостью на основе простого расчета размера дома и семьи, огромных проблем удалось бы избежать. Это сработало бы при условии согласия самых богатых горожан по обе стороны проведенной границы. Но такого не случилось. Богатые семьи не были готовы ютиться в маленьких убогих квартирках или переезжать на улицы, которые считали «непригодными» – не тогда, когда их карманы были настолько глубоки, что они могли позволить себе договориться о приличном жилье на открытом рынке. Лучшие квартиры теперь исчезали в мгновение ока, потому что их расхватывали самые богатые, предлагая затем в аренду по фантастическим ценам. Когда среди людей менее обеспеченных началась паника, цены взлетели еще выше, и беспринципные владельцы по обе стороны разграничительной черты пользовались безвыходным отчаянием потенциальных арендаторов. Семьи часто целыми днями в сумасшедшей спешке искали хоть какое-то жилье, даже самое стесненное и ветхое, но в последний момент кто-то перебивал цену, и на следующее утро поиски приходилось начинать заново. Бедняки вынуждены были бороться за любой угол в переполненных домах. Ирена с коллегами наблюдали, как городская система социальной помощи рушится на их глазах.

Она увидела все сама, отважившись выходить на улицу в последние две недели октября: толпы несчастных тащили свои вещи в тележках и детских колясках, спеша найти свое место в соответствии с нацистским приказом. У ворот гетто выстроились длинные очереди ожидавших разрешения войти; порядок поддерживали солдаты, то и дело грубо покрикивавшие на толпу. Молодые матери с трудом несли над головой свертки постельного белья, и даже маленькие дети тащили забитые до отказа чемоданы. Грузовиков и легковых автомобилей было немного; евреям уже не разрешалось ими пользоваться. Перевозить вещи позволялось разве что на велосипедах, и обезумевшие семьи были вынуждены оставить самую громоздкую и ценную собственность. Суматоха усиливалась еще и тем, что немцы постоянно меняли план улиц, которые должны были войти в будущее гетто.

Тут и там на улицах у всех на виду разворачивались жестокие драмы, и Ирена наблюдала весь этот кошмар из первого ряда. Что, если ее дом окажется не на той стороне границы? Это зависело лишь от воли случая. Но, как оказалось, гетто начиналось почти сразу за ее домом в Воле, к востоку от него. О том, чтобы переезжать со слабеющей матерью, и думать было бы нельзя. Здоровье Янины и так было для Ирены источником постоянного беспокойства. Но если дом Ирены оказался не так далеко от еврейского квартала, то ее контора на улице Злота была к нему еще ближе, потому что Злота огибала новосозданное гетто. Выглядывая из маленьких окон кабинета, она и Ирка Шульц не могли не видеть разыгрывающейся перед ними трагедии.

Отношение Ирены к происходящему было и глубоко личным. Если ее с матерью предписание о переселении не затронуло, то Адама и Леокадию оно касалось в полной мере. Адам и его мать были в отчаянии и панике, как и остальные члены семьи Цельникер, дяди, тети и кузены. Ирена избежала их участи только потому, что Адам был ее любовником, а не мужем. Будь она замужем за евреем, она тоже отправилась бы в гетто.

В 1940 году Адам жил в доме под номером 18 по улице Балуцкого в престижном районе Мокотув на юге Варшавы, далеко от границы гетто. Но Адам был евреем, а Мокотув теперь считался «арийским» районом. Ему нужно было покинуть свой дом, как и десяткам тысяч других людей по всему городу, и сердце Ирены разрывалось от боли, когда она думала об этом. Если с потерей дома Адам еще как-то смирился, то утрата огромной, годами собираемой библиотеки приводила его в ярость, смешанную с отчаянием. Докторант, историк, человек, который жил в своих книгах и погружался в них все больше, был одержим своей библиотекой. Но при этом не было никакой возможности забрать все с собой. Как они перенесут все это – даже если немецкие солдаты на блокпосту не отберут у какого-то еврея его книги и не сожгут просто смеха ради, – когда им нельзя пользоваться ничем, кроме самого примитивного транспорта? Ирена хотела сказать ему, что они обязательно найдут выход, но Адам отбрасывал все уверения и с тоской глядел на массивные кипы книг. Он прекрасно знал, что не получится увезти с собой все. Как и избежать гетто.

Не только Адам столкнулся с болью от выселения. Все друзья-евреи Ирены из Свободного университета и социальных служб были вынуждены покинуть свои дома: Ева Рехтман; Ала Голуб-Гринберг с маленькой дочерью Рами; Ракель Розенталь и ее маленькая дочь; наставник Алы, доктор Хирцфельд; друг Ирены, адвокат Йозеф Зисман со своей женой Теодорой и маленьким сыном Петром. Кроме того, здесь была жена Адама с родственниками, включая ее свекровь Леокадию Цельникер. Роль Ирены в этом богемном любовном треугольнике внезапно стала еще запутаннее. У матери Адама по поводу образа жизни сына были довольно смутные представления. Они никогда особо не ладили, и переезд в гетто не способствовал улучшению их отношений. В то время как имя жены Адама оставалось семейной тайной, записи военного времени о владении собственностью показывают, что некоторые члены семей Микельберг и Цельникер жили в одном и том же доме⁷⁵. Регины Микельберг, впрочем, среди них не было⁷⁶. Она поселилась с родителями, братом и младшей сестрой в доме под номером 30 в северо-западной части гетто, на Францисканской улице. И, как и все в гетто, пыталась понять, как ей и ее семье не умереть от голода.

С «арийской» стороны условия жизни были получше, и Ирену мучил один и тот же вопрос: как ее друзья смогут выжить на жалкий немецкий паек? Как переживут это евреи – ее подопечные по социальной работе?

Она жаждала действий и, столкнувшись с трудностями, не могла представить себя дома скучающей и ухаживающей за детьми. На работе она занялась поиском решений и с головой ушла в дела. Сотрудники ее небольшой сети начали подделывать внутренние служебные записи, чтобы обеспечить поддержку нуждающимся еврейским семьям. Сейчас Ирена искала еще кое-что: пустые бланки официальных документов, иногда проходивших через них во время работы, – документов, необходимых для появления у евреев новых, «арийских», удостоверений личности.

С «польскими» бумагами еврейская семья могла, набравшись смелости, обойти расовые законы. Можно было, подобно доктору Радлиньской, исчезнуть, затеряться в огромной Варшаве. Проблема заключалась в том, чтобы убедить еврейских друзей рискнуть. Адам отказался сразу. Он никогда не покинет гетто. Его упрямство просто выводило Ирену из себя и причиняло ей боль. К 1940 году Адам по всем еврейским ортодоксальным законам уже был свободен, а даже если нет, то легко мог таким стать. В еврейской традиции развестись, как правило, несложно – мужчина пишет жене так называемое гет, разводное письмо, где подтверждает, что она свободна и может выйти замуж за другого человека. Препятствием мог стать только брак Ирены: католическая церковь, к которой она формально принадлежала, развод запрещает. Но отказ Адама выбирать беспокоил ее. Что это говорит об их отношениях? Правда состояла в том, что Адам находился в глубокой депрессии и был не способен делать хоть что-то. Частью этого запутанного эмоционального груза была и вина. Как он сможет спасти себя, но бросить свою большую семью?

Каким-то образом, невзирая на репрессии, многие в еврейском сообществе все еще верили, что в гетто, отдельно от немцев и соседей-антисемитов, им будет безопаснее. Все убеждали друг друга, что ничего не изменилось. Многие верили, что, как и повсюду в средневековых гетто Европы, ворота будут закрывать только на ночь, а днем город будет жить своей жизнью. Мы по-прежнему будем видеться дома друг у друга, как и всегда, – говорили они. – В конце концов, мы живем в том же самом городе. Если гетто останется открытым, тогда и бояться нечего, ведь так? Но они ошиблись. Уже в октябре начали возводить трехметровую стену, проходящую через середину квартала, отделяя улицу Злоту от соседствующей с ней на севере улицы Сиенны77. Маленький участок этой стены, один из немногих остатков периметра гетто, все еще сохранился в Варшаве, недалеко от того дома, где во время войны помещалась контора Ирены.

В новом еврейском квартале изначально предполагалось разместить около 80 000 человек. Большинство домов там раньше принадлежали рабочим и зачастую были лишены даже элементарных удобств. Но некоторые части гетто, особенно с большими грациозными домами вдоль улицы Сиенны, были куда солиднее. Эти дома тут же скупили самые богатые члены еврейской общины. Многие из них были друзьями Ирены. Они давно уже ассимилировались, за десятилетия забыв об иудаизме. Кто-то, как доктор Радлиньская и ее двоюродный брат доктор Хирцфельд, имели еврейские корни, но давно перешли в католицизм. Для немцев, впрочем, это ничего не значило. Другие, как Адам и Йозеф, просто считали себя поляками. Ала и Арек с гордостью называли себя сионистами, чей план эмиграции в Палестину был прерван политическими изменениями. Но все это были образованные, успешные люди с научными степенями и внушительной карьерой, свободно говорившие на польском. И может быть, важнее всего было то, что они имели широкую сеть контактов за пределами еврейских кругов.

Среди варшавских евреев привилегированные друзья Ирены были в ничтожном меньшинстве. Лишь часть еврейской общины вообще принимала хоть какое-то участие в культурной жизни Польши, в основном евреи действительно были нацией внутри нации. В лучшем случае, по словам одного из выживших, «в Варшаве всего несколько тысяч евреев по профессиональным обязанностям контактировали с польским сообществом – как правило, это были адвокаты, врачи, инженеры, журналисты, писатели и актеры»⁷⁸. Сюда входили и друзья Ирены. Остальная часть еврейского населения города – больше 350 000 человек накануне оккупации – жила и работала в шокирующей изоляции от своих «славянских» соседей.

Первоначально даже в гетто за деньги можно было купить защиту от нужды и лишений. Друзья Ирены переехали в лучшие части нового района и старались верить в лучшее. В других частях гетто условия, однако, были менее благоприятными, и жизнь с самого начала оказалась несладкой. Те, кто придерживался старых обычаев и своего языка, в основном оказались на улицах, где квартиры были тесными и грязными. Эти консервативные семьи были гораздо больше и беднее, а те, кто прибыл в Варшаву как беженцы, были в особенно отчаянном положении. Большинство из них не говорили на польском и уж точно не имели друзей среди этнических поляков. В этих квартирах над магазинами, расположенными на первых этажах, ютилось по три, четыре, даже пять семей, деля общий туалет и воюя за жилое пространство. Условия для распространения разных заболеваний были самые подходящие.

Той осенью одна подруга и коллега Ирены упорно отказывалась отправиться в гетто. Звали ее Мария, она была социальным работником и к осени 1940 года уже входила в число тех, кто под руководством Ирены занимался подделкой документов⁷⁹. Ни сама Мария, ни ее муж евреями не были. Генрик Палестер, специалист по инфекционным болезням из Министерства здравоохранения, тесно сотрудничал с Алой Голуб-Гринберг и доктором Хирцфельдом. Длившийся уже с мая по декабрь брак Марии с мужчиной, который был на тридцать лет старше ее, привел в ужас ее консервативную семью, но волновала ее родителей не только разница в возрасте между двумя идеалистически настроенными социалистами. Светловолосый, лысеющий, с длинным благородным носом, в квадратных очках в черной оправе, Генрик еще в юности сделал необычный шаг и принял иудаизм⁸⁰. В 1940 году это означало, что он, его жена Мария и двое детей – Малгожата и Кшиштоф – должны собирать вещи и отправляться в гетто.

У Марии, однако, были другие планы. Хотя Генрика в числе прочих уволили с работы, когда ограничения на трудоустройство евреев вступили в силу, у них обоих были католические свидетельства о рождении и записи о крещении. Пока немцы не пришли их искать, по мнению Марии, оставался неплохой шанс, что они смогут переждать войну под своими именами и в своем доме как польские католики. Генрик не отрекался от иудаизма, но это был не тот момент, когда следовало размахивать вероисповеданием перед оккупантами. Когда подруга Марии – еврейка, профессор и мать маленькой дочери – сказала ей, что собирается, как и остальные, идти в гетто, Мария убедила ее рискнуть. Она была уверена, что там для них готовится смертельная ловушка.

[7] Юденрат (Judenrat) – во время Второй мировой войны – административный орган еврейского самоуправления в гетто, подконтрольный оккупационным властям и ответственный за содействие выполнению их распоряжений.