Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но вот кулак и медь взметнулись перед Иреной. Рядом с ней стоял сокурсник, еврей, молодой человек в очках с темными вьющимися волосами. Один из тех, с зелеными лентами, взмахнул тростью и заорал на него: «Почему ты стоишь?» Тот спокойно ответил: «Потому что я еврей».

Развернувшись к Ирене, распоясавшийся хулиган закричал и на нее: «А ты, ты чего стоишь?» Ирена не двинулась с места. Друзья не раз волновались о том, насколько безрассудно бесстрашной она могла быть в иные моменты. Консервативные профессора сетовали на ее дерзкий, настойчивый идеализм, но Адаму нравилась эта черта характера Ирены. Смело ответив, она хотела еще больше разозлить стоящего перед ней молодого мерзавца. Их взгляды встретились. «Потому что я полячка!» – выкрикнула она26. В ответ в лицо ей ударил одетый медью кулак. Ирена почувствовала во рту вкус теплой крови, затем ее накрыла тьма.

Причиной протестов в университете Варшавы в 1935 году стало объявление об учреждении «скамьи гетто»: специальной зоны для размещения в аудитории студентов-евреев отдельно от так называемых арийцев²⁷. Ультраправые набирали силу не только в соседней Германии: у Польши тоже были проблемы в этом плане. Насколько Ирена и Адам могли судить, крупнейшей из них была организация под названием ONR – Oboz Narodowo Radykalny, или «Национально-радикальный лагерь»: правая ультранационалистическая политическая группировка, чья тактика насилия и расистская риторика набирали силу и были направлены на пропаганду отвратительного антисемитизма. Сторонники ONR с гордостью демонстрировали свою принадлежность к организации ношением зеленых лент.

Нельзя терпеть это издевательство! Ирена, Адам и все их друзья были в бешенстве, услышав о гетто. Еврейские студенты и их сторонники яростно протестовали, вообще отказываясь сидеть на лекциях. Одни профессора приказывали протестующим покинуть аудиторию. Другие поддерживали их и в знак солидарности читали лекции тоже стоя28. Ирена так отзывалась о том периоде своей жизни: «Университетские годы были для меня тяжелым и печальным временем29. В университете установили правило, согласно которому католики и евреи должны были сидеть отдельно – католики справа, евреи слева. Я всегда сидела вместе с евреями, и мне доставалось от антисемитов наравне с ними». Но важно было то, что рядом с ней всегда был Адам. Он был очарован смелостью этой женщины, и как позднее свидетельствовала семья Ирены, «их отношения продолжились, даже когда Ирена вышла замуж за другого человека».

В консервативном до мозга костей университете Варшавы большинство молчаливо согласилось с дискриминацией. Но в Свободном польском университете все было по-другому. Когда агрессивно настроенные сторонники ONR попытались и здесь напасть на еврейских студентов, весь кампус сплотился и прогнал их прочь, освистывая и поливая водой из пожарных шлангов. Доктор Радлиньская и молодые женщины из ее учебной программы – в том числе Ирена – тоже присоединялись к протестам и потасовкам. Это было весело. Дома же Митек горько переживал, волнуясь за безопасность Ирены. Беспокоило его и то, кем становилась его любимая – не боящейся риска бесстрашной активисткой.

Новые друзья Ирены из круга доктора Радлиньской были талантливыми, яркими молодыми женщинами, в основном еврейками – но из-за левых взглядов религия не играла в их жизни никакой роли. Одной из тех, кого Ирена просто обожала, была Ала Голуб-Гринберг, медсестра из еврейской больницы на улице Дворской, на шесть лет старше Ирены, тесно работавшая вместе с доктором Хирцфельдом и изучавшая инфекционные болезни. Девичья фамилия Алы была Голуб, но вот уже несколько лет она счастливо была замужем за еврейским актером и директором школы по имени Арек. Друзья у супругов тоже были удивительные: певцы из кабаре, актрисы и прочие творческие личности. Доктор Корчак иногда приглашал Алу выступить на своих лекциях как признанного эксперта в области акушерства и санитарии. Ирену она очень вдохновляла, хотя и немного пугала. Ала, веселая и эксцентричная, человеком была резким и угловатым, с саркастичным чувством юмора и вдобавок с жутким вкусом. Ее одежда, очень походившая на мужскую, казалось, никогда не шла ей, а курчавые черные волосы были постоянно растрепаны.

Еще одна новая подруга Ирены, Ракель Розенталь, напротив, была сногсшибательной красоткой. Эта очаровательная, стройная блондинка тоже училась по программе доктора Радлиньской и собиралась стать преподавателем. Мужчины останавливались на улице, чтобы заговорить с ней, частенько она отвечала им взаимностью, и все знали, что Ракель – натура искристая, легкая и общительная. Ирена была слегка пухловата и на свой лад тоже вполне мила, но мужчины на улице не оборачивались ей вслед, да и с чувством юмора, надо признать, у нее было плохо.

Третьим членом их круга была Ева Рехтман, лингвист, работавшая с еще одним профессором, которого все они прекрасно знали – веселым и разговорчивым доктором Владиславом Витвицким³⁰. Ева была умна, и все говорили, что она одна из самых талантливых ученых в аспирантуре Свободного польского университета. Человеком Ева была очень мягким. Волосы у нее были темные, волнистые, а тихий, с особым ритмом голос превращал все, что она говорила, в колыбельную.

После работы, а иногда и после лекции Ирена не спешила домой, отправляясь с подругами в кафе, чтобы выпить чашечку кофе или угоститься мороженым. Девушки следили за модой, носили высокие каблуки и яркие цветные платья, да и курить на публике новые подруги не стеснялись. Ирена к этому моменту порядком подзабыла харцерские клятвы, заодно избавившись от желания мчаться на исповедь всякий раз, когда мысли об Адаме заставляли ее сердце биться чаще. Волосы она тогда укладывала в волнистый боб, который, перестав быть шокирующим, стал просто удобной и практичной прической. Она часто улыбалась, глаза у нее были яркие, и друзья запомнили их поразительно голубыми. Все, кроме нее, были родом из еврейских семей и всегда потешались, слыша, как Ирена говорит на идише.

Разумеется, они разговаривали и о политике. Вся их работа была сосредоточена вокруг идеи социальной справедливости. Свободный польский университет по-прежнему был местом, собиравшим вокруг себя радикальных активистов, и новые друзья Ирены были ревностными социалистами, как и ее отец. Периодически она будет встречать кого-то, чьи политические взгляды заходили еще дальше. «Я встречалась с несколькими нелегальными членами Коммунистической партии Польши сразу после того, как [они] вышли из тюрьмы», – признавалась Ирена³¹. Ей они показались «людьми умными и благородными».

Адам тоже заигрывал с коммунизмом, и, видимо, его секрет обаяния был отчасти и в этом. Когда, будучи единственным ребенком в исключительно богатой семье, он унаследовал в 1930-х годах бо́льшую часть состояния отца, овдовевшая мать Леокадия пришла в ужас от его планов. Он собирался – и прямо говорил ей об этом – отдать все деньги на благотворительность32. Леокадия плакала, умоляла, угрожала, но Адам стоял на своем. Деньги должны уйти, – говорил он. Всю свою жизнь он боролся с проклятием богатства и нисколько не верил в наследственность. Как не верили и их с Иреной новые коммунистические друзья – Станислав Папузинский и его дерзкая подруга Зофья Ведрыховская. Станислав и Зофья жили вместе и уже имели маленького сына, но у них и планов не было оформить брак. Принадлежа к богеме, они считали брак устаревшим буржуазным институтом.

Ирена находила все это очаровательным. В конце концов, в том, что касалось левых взглядов, ее семейная биография была безупречной, и ее новые друзья знали это. Ее отец играл важную роль в создании Польской социалистической партии, и в Варшаве немало еще оставалось тех, кто помнил Станислава Кшижановского. И никто не говорил об отце Ирены чаще и с большей нежностью, чем Хелена Радлиньская, знавшая его лично. Она и ее бывший муж Зигмунт в начале 1900-х годов были видными активистами, стоявшими у истоков партии. К тому же Зигмунт – хирург в госпитале при Варшавском университете – когда-то работал вместе со Станиславом. Ирена, никогда не перестававшая скучать по отцу, будто вернулась домой. Она и сама присоединилась к Польской социалистической партии, по ее словам, «продолжив политический курс отца». К несчастью для Митека, именно здесь Ирена нашла свою настоящую семью.

Она все больше отдалялась от своего шаткого брака, сближаясь с Адамом и новыми друзьями. Кроме того, она гораздо глубже, чем раньше, оказалась вовлечена в политику. А это значило делать, а не болтать. Что она может сделать? Ирена обычно задавала себе именно этот вопрос. Она смотрела на свое студенческое удостоверение со штемпелем «арийка», и ее переполняло негодование.

В конце концов она выскоблила штемпель и стала смело демонстрировать удостоверение в кампусе в знак молчаливого протеста. Когда об этом узнала администрация, было принято решение, что больше этой юной смутьянке в Варшавском университете не место. И Ирену на неопределенный срок отстранили от занятий. Пройдут годы, прежде чем ей позволят вернуться в аудиторию.

Наверное, можно простить Митеку ощущение облегчения, когда он узнал, что беспокойное и опасное пребывание его молодой жены в университете закончилось таким образом. Может быть, он уже подозревал, что ее сердце принадлежало Адаму. Может быть, слишком устал от ссор. Но, как оно обычно и бывает с рано завязавшимися и в итоге несчастливыми романами, скорее всего, он надеялся, что Ирена вернется к нему и вспомнит о своих чувствах. Когда пришло известие о том, что центр матери и ребенка закроют из-за прекращения бюджетного финансирования и что работа Ирены на этом завершилась, все выглядело как идеальный шанс для нее наконец остепениться и завести собственных детей, да и по возрасту было уже пора. Во всяком случае Митеку скоро предложили хорошую должность и постоянную работу преподавателя в университете города Познань в нескольких часах езды от Варшавы. Естественно, он полагал, что Ирена поедет с ним.

Но следование намеченному пути, когда она была совсем еще девочкой, больше не входило в планы Ирены. Она повзрослела, перестав быть покорным подростком, который делал то, чего ждут от него окружающие, просто потому, что не видел других вариантов. Необходимость исполнять свой долг причиняла страдания как ей, так и Адаму. Она знала, что хорошей жены из нее не вышло, но она и не хотела выходить замуж за Митека. Подобно своей матери и новым друзьям, в глубине души она чувствовала себя свободной. Как и ее отец, она была рождена не для того, чтобы сидеть на месте. Ирена не хотела покидать Варшаву и свою новую большую семью. Она была намерена каким-то образом закончить обучение и без устали подавала заявления, чтобы ей это разрешили. И, признавалась она себе в том или нет, она не хотела бросать бурно развивающиеся отношения с Адамом. С помощью доктора Радлиньской Ирена вскоре нашла новую работу в городской службе социальной помощи и сообщила Митеку, что остается в Варшаве.

Перед тем как он уехал в Познань, они даже не развелись. Католическая церковь запрещает разводы, да и скандал никак не помог бы Митеку. Но Ирена теперь осталась одна. Отстраненная от занятий и ставшая социальным работником, она ради приличия все еще жила с матерью, но обо всем, что касалось других сторон ее жизни – особенно отношений с Адамом, – хранила молчание. Эта привычка к скрытности позже спасет жизнь не только ей.

В течение трех лет, пока дружеские отношения Ирены с Адамом становились глубже, превращаясь в романтические, отстранение от занятий оставалось в силе. Каждый год Ирена подавала заявление, и каждый год ей отказывали. Руководство еще помнило ее скандальные выходки. Только в 1938 году сочувствующий Ирене профессор философии решился подготовить бумаги, позволяющие вновь зачислить девушку в университет сроком на один год, чтобы у нее появился шанс закончить обучение. Она сделала все, чтобы воспользоваться этой возможностью. Поздней весной 1939 года, ближе к окончанию занятий, Ирена подала законченную магистерскую диссертацию своему консультанту, доктору Вацлаву Боровому, профессору польской литературы и культуры, и ей наконец позволили завершить обучение. Адам уже получил диплом адвоката, но раздражавшие его антисемитские настроения в городе делали дальнейшую юридическую карьеру неопределенной³³. Он ощущал себя поляком в не меньшей степени, чем другие. Но бессмысленные законы, предписывавшие евреям, что они могут делать, а что – нет, оскорбляли его гордость и патриотизм. К тому же по натуре он был меланхоличен и склонен к дурному настроению. Он ушел в книги, в поэзию, подолгу размышлял в одиночестве. Вместо того чтобы работать по специальности, о чем когда-то мечтали они с Иреной, Адам вместе с Вацлавом Боровым сел за докторскую работу по политической истории³⁴.

Когда распался брак Адама, точно никто не знает. Даже об имени его жены можно лишь догадываться. Семейные архивы евреев Варшавы в основном пропали во время оккупации, да и семья самой Ирены предпочитала скрывать имя этой женщины. Точно известно лишь то, что она была одной из подруг Ирены в университете. Кое-какие совпадения и отдельные старые записи позволяют предположить, что ей могла быть университетская подруга Ирены по имени Регина Микельберг или кто-то вроде нее – образованная, ополячившаяся еврейка из богатой варшавской семьи. В любом случае Регина Микельберг входила в круг общения Ирены во время войны и была звеном в их общей истории. Когда придет война, Ирена и ее подруги не забудут о ней.

Разумеется, летом 1939 года Ирена и Адам догадывались, что грядет война с Германией. Они были сведущи в политике, трезво смотрели на вещи и давно уже жили в условиях польского антисемитизма и в осознании угрозы европейского фашизма. К июлю по всей Варшаве гуляли слухи, что польские вооруженные силы понемногу мобилизуются³⁵. В конце августа должны были призвать и самого Адама. Молодые люди, естественно, понимали, как меняется мир вокруг них, но при этом оставались в высшей степени оптимистами. В конце концов, доктор Радлиньская учила их, что усилия маленькой группы людей доброй воли смогут изменить мир. И сейчас они собирались проверить, возможно ли это.

Нападение на Варшаву стало для Ирены шоком, пусть даже она подозревала о его приближении. Вой сирен воздушной тревоги по всему городу разбудил их с матерью около шести часов утра 1 сентября 1939 года, и, проснувшись, Ирена сразу подумала об Адаме. Он был где-то недалеко на учениях. Все говорило о том, что война все-таки началась, хотя вооруженные стычки то и дело вспыхивали на западной границе Польши еще с весны, и польскую армию привели в боевую готовность уже два дня назад.

Сейчас Ирена присоединилась к толпе сонных, взъерошенных соседей, высыпавших во двор и, глядя на небо, возбужденно спрашивавших друг друга, что происходит. С неба не сыпались бомбы, но сирены продолжали завывать, и рассерженные дружинники местной обороны загнали их обратно в дом³⁶. Тревога и ранний подъем рассердили жильцов, и слышно было, как где-то в глубине дома громко хлопнула дверь. Собравшись у кухонного стола, в домашних халатах и шлепанцах, с мрачными затуманенными взглядами, Ирена и Янина слушали новости польского радио. Плечи Ирены вздрогнули, когда потрескивающий от помех голос диктора произнес слова, которых все так боялись: Гитлер напал на Польшу³⁷.

Склонившись над радио, Ирена напряженно вслушивалась. Правительство призывало муниципальных руководителей и работников оставаться на своих местах столько, сколько потребуется, сопротивляясь немецким агрессорам. Слава богу. Ирена тоже хотела делать хоть что-то. Брошенный вскользь взгляд матери советовал ей для начала сесть и допить свой кофе, ведь все равно в шесть утра она ничего не сделает. Следующий час тянулся медленно. Прекрати ерзать, Ирена, – с улыбкой заметила Янина. Ирена выжидала до тех пор, пока это не стало невыносимо. В семь утра, не выдержав, она сбежала по лестнице во двор, мимо садика пана Пшездецкого. В то утро всем было не до цветов. Сунув потертую старую сумку в корзину велосипеда, Ирена поддернула юбку, чтобы ехать быстрее. С силой надавив на педаль, она вырулила со двора и повернула на восток к Старому городу, в направлении конторы на улице Злота с приятным чувством исполнения своего долга38. Наконец она могла приняться за дело, а не сидеть сложа руки.

Приехав на работу, Ирена прежде всего побежала к своей начальнице Ирене Шульц, тонкой, похожей на птичку блондинке с широкой улыбкой. Ирена – Ирка – Шульц была не просто ее шефом. Она считалась одной из девочек доктора Радлиньской, частью дружного круга сестер. В девять часов утра началась воздушная атака на Варшаву. Приближающиеся немецкие бомбардировщики, по воспоминаниям одного из жителей, сначала звучали как «далекий прилив, но не спокойный, а словно волны бьются о берег во время шторма»³⁹. Вскоре город заполнил неумолкающий рокот «десятков, может, сотен самолетов» и раздались тяжелые, грохочущие взрывы. Девушки из конторы спрятались в подвале и сидели там в затхлой и пыльной темноте, крепко держа друг друга за руки.

После налета на улицах царил хаос. В свои двадцать девять лет Ирена впервые видела что-то подобное. Но это было только начало. Частные автомобили и такси, временно превращенные в неотложки, переправляли раненых по запруженным улицам в больницы. Хриплые сигналы клаксонов доносились отовсюду, хотя водители хорошо понимали всю их бесполезность. Там, где бомбы и снаряды попали в здания, улицы были усыпаны битым стеклом и грудами кирпича. Ирена как зачарованная смотрела на охваченные огнем фасады. То тут, то там стены, шатаясь, с грохотом рушились, засыпая мостовую битым бетоном и кирпичом. Люди, запахнув пальто, пересекали улицы и открытые площади, в ужасе спешили найти безопасное убежище, а небо становилось все более темным. Ирена кашляла, закрывая рот шарфом. От пыли жгло в глазах, она проникала в глотку и забивалась в нос. На улицах она видела трупы лошадей и человеческие тела. Врачи и медсестры в спешке несли стонущих горожан в пункты неотложной помощи, доставляя туда же медикаменты и предметы первой необходимости перед началом следующей атаки⁴⁰.

Варшаву охватил ужас. Горожан сплотила одна тревожная мысль: «Что же происходит на фронте, если подобный кошмар творится с мирными людьми?» Ирена опять вспомнила о Митеке. Несколько дней назад она попрощалась с ним на станции, когда он приезжал в Варшаву для зачисления в армию. Она пожелала ему удачи и попросила стараться беречь себя. Одного из ее коллег по работе в социальной службе, еврейского адвоката-волонтера по имени Йозеф Зисман, тоже призвали как резервиста, и о нем Ирена волновалась не меньше⁴¹. Нужно было проведать его жену Теодору и маленького сына Петра. И конечно, Адам. Сейчас он был где-то в полку, и Ирена думала о нем, не переставая⁴².

В конторе в то утро, когда стало ясно, что начинается осада города, все задавали друг другу один и тот же вопрос: с чего начать? Ирка Шульц, как самая старшая, должна была объединить их усилия⁴³. Проблема заключалась в том, что внезапно подопечными социальных работников стали все. С такой критической ситуацией они никогда прежде не сталкивались. Все утро девушки размышляли, думая, на что направить свои усилия прежде всего.

Спустя несколько часов ответ стал очевиден: кто-то должен помочь сотням раненых и оставшимся без крова беженцам, уже стекавшимся в Варшаву из ближайших городков и поселков. Кто-то должен обеспечить питанием и временными убежищами самих горожан. Жители Варшавы будут отстаивать столицу еще почти месяц до того, как все будет кончено. В то время поступали такие сообщения, как рассказы о кавалерии, в отчаянии атакующей немецкие танки, – таково было состояние польской армии на тот момент [4]. Число беженцев из окрестных деревень с каждым днем росло. Они приходили в город пешком, усталые и напуганные. Женщины рассказывали с ужасом в глазах, как немецкие самолеты, снижаясь над дорогами, расстреливали семьи, в спешке спасающиеся со своими пожитками. Те, кто при появлении самолетов был в полях, бежали к изгородям, надеясь укрыться хотя бы за ними, но на дорогах спасения не было. Ирена слушала эти рассказы, пытаясь унять дрожь в руках. В это время она была старшим администратором, ответственным за развертывание по всему городу сети полевых кухонь, и в течение следующих нескольких недель вместе с коллегами установила и укомплектовала персоналом несколько дюжин импровизированных столовых и приютов для выживших⁴⁴.

24 сентября, ближе к завершению немецкого наступления, небо над Варшавой потемнело от сотен немецких бомбардировщиков. Налет длился несколько часов, и после него от целых районов не осталось камня на камне. Через два дня разрушения были еще более катастрофическими. Одна из самых пострадавших частей города включала квартал к северу от конторы Ирены, протянувшийся от еврейского и польского кладбищ на западе до Большой синагоги на востоке. После бомбардировки было множество раненых – людей, которые не могли добраться до столовой, но все равно были голодны. С чего же начать? Ирена уже знала ответ. Она помчалась на велосипеде в больницу в Чисте на улице Дворской, чтобы найти свою подругу Алу.

Еврейский госпиталь в Чисте был большим изящным зданием, располагавшимся почти на самом берегу Вислы, и до войны считался одним из самых передовых медицинских учреждений во всей Европе. Сейчас же его доктора и медсестры, как и все, страдали от острой нехватки лекарств и продуктов. Ала неистово трудилась круглые сутки, помогая беженцам и раненым. Как рассказала Ирене одна из медсестер, в течение дня они проводят от тридцати до сорока тяжелых операций без наркоза. Одним из пациентов, судя по всему, была и доктор Радлиньская. Когда бомбардировщики пролетали над зданиями в ее районе, пол в доме доктора содрогнулся прямо у нее под ногами, но ей удалось сбежать по лестнице вниз во двор. На улице клубилась бурая пыль, и Хелена услышала первые крики раненых, застрявших среди обломков стены. Кто-то должен был им помочь. Доктор бросилась к зданию, когда внезапно обрушилась часть его стены. Она ощутила резкую боль и больше уже не чувствовала ничего. Те, кто вытащил ее, стонущую и почти без сознания, видели ожоги и переломы, на много месяцев сделавшие доктора инвалидом.

[4] Речь идет о бое под Кроянтами 1 сентября 1939 г., где польские уланы, успешно атаковав немецкую пехоту, затем неожиданно столкнулись с немецкими бронеавтомобилями и понесли большие потери. Впоследствии основанный на этих событиях вымышленный сюжет о польской кавалерии, атакующей немецкие танки с саблями наголо и пиками наперевес, пытающейся изрубить бронированные машины холодным оружием, был взят на вооружение немецкой пропагандой для того, чтобы подчеркнуть техническую отсталость польских вооруженных сил, толкающую их на отчаянные и бессмысленные действия, а в итоге – сформировать мнение о полной неготовности Польши к войне.