Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пострадала вся Варшава. Не было ни еды, ни воды, ни электричества. По словам очевидца, «телами людей и животных были завалены все улицы»⁴⁵. «Их закапывали прямо там, где находили: в садах, на площадях, во дворах зданий. Умирающие от голода люди свежевали лошадей, оставляя один скелет, едва те околевали». Немецкие самолеты пролетали иной раз так низко, что Ирена могла, подняв голову, увидеть лица пилотов. В бомбоубежищах на носилках лежали раненые, тихо плача и прося глоток воды. О людях на фронте старались не думать. Дома мать Ирены горячо шептала оберегающие молитвы, и Ирене пришлось признаться себе, что и она тоже молится.

27 сентября Варшава сдалась.

Когда пришла эта новость, измученные Ирена и Ирка сидели в своей конторе⁴⁶. Все плакали и обнимались. Германия и Советский Союз поделили Польшу между собой, словно добычу. Еще до того, как начались бомбардировки, страны заключили секретное соглашение. При разделе Польши главный приз, столица, отошел Германии, провозгласившей ее частью генерал-губернаторства, и сейчас германские войска маршировали по городу.

Станет ли Варшава вновь домом для их мужей, отцов, сыновей и братьев? Да и куда они вернутся? Семьи на тлеющих руинах города задавали себе тысячи этих и подобных им страшных вопросов. При бомбардировке Варшавы погибло около сорока тысяч человек47. Военные потери Польши были еще более устрашающими. Около 70 000 человек погибло и 630 000 военнопленных уже переправляли в Германию и Советский Союз. Немцы не собирались позволить молодым полякам вернуться домой, где те стали бы сражаться с оккупантами, организовав вооруженную борьбу за освобождение родины. Среди тех, кто попал в плен, был и Митек. Мы молимся за твоего мужа, – обнадеживали ее женщины. «Молитесь за Митека, да». Но про себя Ирена добавляла и беззвучную горячую мольбу за Адама.

Удивительно, но Сопротивление в Польше зародилось сразу же с началом оккупации. Это было настоящее чудо, или так казалось Ирене, видевшей, как оно крепнет у нее на глазах. В следующие несколько недель слухи о Сопротивлении распространились по всей Варшаве. Среди завоеванных Германией стран Польша стала исключением по нескольким причинам. Основной была та, что организованное и целенаправленное партизанское движение появилось здесь почти незамедлительно, а возглавляли его пожилые люди, члены еврейских общин и огромное число смелых женщин всех возрастов. Некоторыми из самых выдающихся были одновременно и самые юные. Но Ирена и, на удивление, Адам тоже были среди них. Для него возвращение в павшую Варшаву было болезненно-радостным. Пусть на фронте они потерпели поражение, но по всему городу молодые люди были настроены продолжать борьбу с немцами. Сопротивление стало главной причиной того, почему Польша подверглась таким жестоким репрессиям.

В стране формировалось целое подпольное государство [5]. Сначала польское правительство в изгнании создало свою штаб-квартиру в Париже. Затем эвакуировалось в Лондон, откуда оказывало финансовую и материально-техническую поддержку «домашним» отделениям. Как обычно, главная проблема состояла в том, чтобы заставить работать эти механизмы помощи в атмосфере неугасающих политических баталий.

Результатом раздоров – а Польша и до войны не отличалась политическим единством – стало то, что основные усилия по организации Сопротивления пошли по привычным партийным линиям. Эти бесконечные ссоры в значительной степени были следствием бурной истории страны и долгой борьбы за независимость. Только к концу Первой мировой войны, спустя почти столетие иностранного господства, «польское» государство было создано вновь, во второй раз в своей истории. Но на восточных границах, на Украине, ситуация по-прежнему оставалась напряженной, поскольку на эти земли давно претендовал бдительный сосед – Советская Россия. У соседа на западе, Германии, были свои имперские амбиции. Таким образом, безнадежно зажатая в тиски между крайне левым и управляемым большевиками Советским Союзом – вокруг которого ходили самые дикие слухи о мировом еврейском заговоре – и зарождающимся крайне правым национализмом и протофашизмом на западных границах – в 1920-х и 1930-х польская политика походила на двуликого Януса. Какое из этих зол было меньшим, крайне правое или крайне левое? Вопрос оставался без ответа, и в такой ситуации люди склонялись к прежним политическим альянсам.

Атмосфера на тайных собраниях польских социалистов, которые Ирена и Адам посещали той осенью, была взволнованной, но решительной. Большинство молодых людей в городе сейчас составляли евреи, и Ирена была бесконечно рада, когда Адам и ее друг-адвокат нашли способ благополучно вернуться в Варшаву. Жителей города – не только евреев – систематически отправляли в трудовые лагеря и лагеря для военнопленных, чтобы поддерживать на плаву огромную нацистскую военную машину. Плененный Митек теперь находился за колючей проволокой где-то в Германии. Однако евреи вроде Адама и Йозефа в глазах фашистского руководства особой ценности не представляли. Повинуясь извращенной логике антисемитизма, высшие немецкие функционеры в Берлине не могли решить, что делать с «еврейским вопросом». Если Адам и Йозеф были не людьми, а отбросами, почти животными, как солдаты опасности они не представляли. Поэтому и в лагеря для военнопленных отправлять их не было смысла. Но вместе с тем немцы не желали жить среди тех, кого считали вырожденцами, и проблему нужно было как-то решать. Они задумали превратить Польшу в своего рода свалку для евреев со всей Европы. Пока нацисты прикидывали, как эффективнее организовать принудительное массовое переселение, в Варшаве больше сотни тысяч молодых евреев, в числе которых был и Адам, пока оставались на свободе⁴⁸.

В такой ситуации был не только Адам. Йозеф, Ева и Ала, обнаружив себя без дела, быстро стали частыми гостями подпольных встреч. Поначалу, в октябре 1939 года, необходимость скрываться, произносить кодовые слова на пороге подвалов, полутемных тайных квартир или в задних комнатах магазинов, а также теплый дух товарищества и оптимизма воодушевляли Ирену. В конце концов ей было хорошо оттого, что Адам вновь был рядом. Война скоро закончится, вот увидите, – уверенно повторяли все. – А пока этого не случилось, может быть, под немцами будет не так уж плохо. У Ирены тоже теплилась такая надежда. Однако доказательства обратного не заставили себя долго ждать.

Гестапо вскоре принялось преследовать тех, кого считало опасными, – к ним, несомненно, относилась и Ирена с друзьями. Внезапный шум снаружи мог заставить всю группу тут же вскочить на ноги. Жесткий деревянный стул под ней скрипел, пока Ирена пыталась устроиться поудобнее во время речей, которые даже война не сделала менее острыми, а Адам все время украдкой поглядывал на дверь, с тоской думая о сигаретах, забытых в кармане пальто. Руководство партии объявило, что первым делом нужно оказать экстренную помощь тем товарищам и активистам, которые вынуждены скрываться от тайной полиции. Все они после начала оккупации сразу ушли в подполье, и среди них оказались очень важные люди, включая почти всех их бывших профессоров. Партии нужны были связные для поддержания контакта с ними и передачи денег. Миссия была опасной, ее риск никак не следовало недооценивать. Сердце Ирены забилось сильнее. Разумеется, она должна помочь!⁴⁹ Она вызвалась добровольцем, Адам в этот момент улыбнулся, и Ирена почувствовала к нему удивительную нежность.

Когда Варшава сдалась, профессора предусмотрительно решили скрыться – и не только потому, что были евреями. В 1939 году Варшава была одним из самых динамичных и мультикультурных, как сказали бы сейчас, городов мира. Здесь проживало порядка миллиона человек, чуть более трети из них составляли евреи. Остальную часть городского населения представляли в основном этнические поляки. Немцы считали поляков, как и прочих славян, низшей расой по отношению к арийцам, определяя их вместе с еврейскими соседями как унтерменшей, или «недолюдей». Хотя жителям Варшавы, конечно, не выдавали копии немецкого приказа о полном уничтожении польской культуры, подобные намерения оккупантов не были тайной ни для кого в социалистической партии или на тайных встречах, которые посещала Ирена. Для завершения культурной аннигиляции страны первоочередной задачей для захватчиков стало устранение интеллектуалов.

Категория эта была очень широкой: в нее входили не только профессора, но и врачи, адвокаты, судьи, журналисты, писатели, богатые землевладельцы, промышленники, крупные бизнесмены, потомственные аристократы, активисты, работники социальных служб, политики, священники, монахини, офицеры, инженеры, коммунисты и ученые. Короче говоря, всякий, кто обладал культурным влиянием и влиянием на культуру. Чтобы уничтожить все профессиональные слои польской интеллигенции, Гитлер приказал ликвидировать влиятельных людей, закрывать школы и университеты, сжигать библиотеки. В одном из первых немецких приказов на эту тему четко сформулирован план, касающийся следующего поколения поляков: «Единственная цель их [образования] будет состоять в обучении простейшему счету до 500; умении написать свое имя; и усвоении того, что подчиняться германцам – их священная обязанность⁵⁰. Обучение чтению не считается уместным».

Ответом польских активистов, как левых, так и правых, было создание в Польше альтернативного мира, противопоставленного немецкому порядку, структура за структурой копирующего прежние властные институты. Патриоты создали настоящее подпольное государство – на необходимости этого сошлись представители всего польского политического спектра. В конце концов они учредят даже систему подпольных судов и так называемую Армию Крайову, военное крыло Сопротивления. Закладывалась уже и основа для подпольного университета.

Научный консультант Ирены и Адама доктор Боровой сразу же присоединился к этому университету, начав работать над коллективным издательским проектом⁵¹. Он вместе с наиболее видными профессорами страны провел дерзкий социологический анализ оккупантов и их преступлений. Его результаты были обобщены под названием «Нацистская культура в Польше» и позднее переправлены для публикации в Британию. Доктор Радлиньская, хромающая, но по-прежнему неутомимая, тоже быстро влилась в подпольное государство и начала разрабатывать в своем убежище программу тайных университетских занятий⁵². Подобным же образом поступили наставник Алы и ее коллега, доктор Хирцфельд, и доктор Витвицкий, польский психолог и учитель Евы Рехтман⁵³.

Им повезло – тем, кто нуждался в поддержке и смог ее получить. Брату Хелены Радлиньской, доктору Александру Райхману, известному профессору математики из университета Варшавы, повезло меньше⁵⁴. Арестованный и допрошенный гестапо, он погиб в концлагере Заксенхаузен к северу от Берлина в первый же год оккупации. И не он один. Около пятидесяти тысяч других представителей интеллигенции и более двух третей коллег Хелены Радлиньской были в конечном счете уничтожены либо отправлены вместе с доктором Райхманом погибать в лагерях. В Кракове, в Ягеллонском университете, 6 ноября 1939 года гестапо арестовало целый факультет, почти двести профессоров. Большинство из них впоследствии погибли. Позднее, главным образом в Варшаве, устраивались облавы на католических священников; встречу с нацистами пережили всего несколько человек из сотен задержанных⁵⁵.

Всех этих людей Ирена и ее друзья хорошо знали. Это были их преподаватели, наставники, соотечественники и знакомые по социальным службам и университетам. Это были люди, на которых они хотели равняться. Кто-то из них руководил благотворительными организациями, тесно сотрудничавшими со службами социальной работы; кто-то был непосредственным коллегой Ирены. Затем, вскоре после «чисток», начались массовые «перемещения»: в общей сложности около полумиллиона поляков были схвачены на улицах и отправлены на рабский труд к немцам.

Еврейское сообщество также не избежало преследований. Немцы и поддерживающие их польские правые – которых было немало – в первые месяцы оккупации били витрины еврейских магазинов и избивали на улицах ортодоксальных евреев, которых выдавали характерные длинные бороды.

В приемном покое еврейского госпиталя, на переднем крае всех этих зверств, Ала Голуб-Гринберг изо всех сил пыталась понять, как же такое может происходить. В ее обязанности старшей медсестры в корпусе экстренной помощи, среди прочего, входило распределение раненых по палатам, и казалось, оно не закончится никогда. Ала ухаживала за изувеченными телами стариков, чье единственное преступление состояло в том, что они недостаточно быстро повиновались произнесенным с немецким акцентом приказам, которых просто не понимали. За это их привязывали за ноги к запряженным повозкам и тащили по мостовой, пока не разбивалась голова. Ала видела мужчин, у которых бороды были вырваны или грубо срезаны ножами вместе с кожей, тощих уличных мальчишек, пытающихся выжить после жестоких избиений эсэсовцами. Несмотря ни на что, она выглядела спокойной и старалась работать быстро, хотя внутри нее поднималось яростное отчаяние затравленного зверя. Иногда, открывая широкое больничное окно, она высовывалась из него как можно дальше, жадно вдыхая прохладный воздух. Бросаться вниз она не собиралась. Но каждому здесь эта непрошеная мысль иногда приходила в голову. Дома Ала на обрывках бумаги писала стихи, пытаясь привести в порядок набегающие хаотичные образы.

Вокруг нее все тоже было полнейшим хаосом, и не важно, как сильно старалась Ала с другими врачами и медсестрами придать ему видимость порядка. Светлые когда-то больничные палаты теперь наполнились страдающими людьми. Там, где артиллерийский огонь выбил стекла, окна были заделаны обломками досок. К концу октября палаты по утрам уже начали промерзать. Разгромленные, они были под стать таким же измученным пациентам, и к концу смены голова у Алы часто болела от того, что она в бессильной злости постоянно стискивала зубы. Но кроме злобы, ее мучило беспокойство: за этих людей и за собственную семью. Арека мобилизовали в августе⁵⁶. За это время она узнала лишь, что его ранили и что в конце сентября его видели где-то на Восточном фронте в плохом состоянии. Ее брат Самуэль с женой находились теперь уже на территории России; может быть, Арек сможет найти их? Кроме того, Ала волновалась о своей маленькой дочери и о деньгах.

О деньгах теперь приходилось беспокоиться всем. С началом оккупации немцы сразу же наложили суровые экономические ограничения на еврейские общины с целью лишить их последних средств к существованию. Все началось с принудительной безработицы. Евреям запрещалось занимать государственные посты, множество друзей Алы и Ирены из городских социальных служб были уволены, включая Еву Рехтман и приятного пожилого врача Генрика Палестера. Новые распоряжения также предписывали регистрировать всю еврейскую собственность, бизнес передавать арийцам, а банковские счета замораживать⁵⁷. Адам кипел от негодования. Той зимой в маленькой кофейне близ его дома на улице Балуцкого они с Иреной долго говорили о будущем. Может быть, придется уехать. Как и у Алы и Арека, у Ирены были родственники на Украине. Может быть, они смогут там жить вместе. В тот год сотни тысяч евреев – почти каждый десятый в Польше – предусмотрительно проскользнули через советскую границу на восток⁵⁸. Те, кому это удалось, имели гораздо больше шансов выжить. Но у Адама и Ирены были матери-вдовы. Мать Ирены была слаба и бежать с ней было невозможно. Как и бросить ее здесь. Леокадия, в свою очередь, по-прежнему злилась на сына, еще больше, чем прежде, сожалея об упущенном наследстве. Кроме того, они ссорились из-за его распадающегося брака. Но несмотря на то что Адам хотел освободиться от власти матери, бросить ее он тоже не мог. В итоге о побеге пришлось забыть.

В первый и даже во второй год оккупации кое-кто из варшавских евреев говорил, что должен быть предел возможным неприятностям. Война есть война, это понятно. Ужасные вещи – отдельные случаи – будут происходить, с этим тоже ничего не поделаешь. Другая часть еврейского сообщества Варшавы была настроена более скептично и осторожно. Но действительно вначале немцы чаще преследовали поляков, а не евреев. В первые два года оккупации в Варшаве соотношение убитых поляков и евреев составляло десять к одному, и убеждение, что быть евреем безопаснее, заходило так далеко, что ходили слухи о католиках, носивших звезду Давида на нарукавной повязке и имитирующих во время уличных облав характерный еврейский акцент⁵⁹. Из-за того, что первые антисемитские распоряжения касались в основном финансовой стороны, бдительность еврейских общин была усыплена чувством относительной безопасности. Именно так и было задумано.

Варшавское еврейство знать не могло – а Адам и Ирена не могли представить, – что на совещании в Берлине 21 сентября 1939 года, еще до сдачи города, будущее уже было предрешено. Рейнхард Гейдрих, глава гестапо [6], человек, по словам самого Гитлера, начисто лишенный сердца, тут же разослал инструкции командующим в Польше. «Что касается сегодняшнего берлинского совещания, – писал он, – я снова обращаю ваше внимание на… окончательное решение еврейского вопроса»⁶⁰. Колеса Холокоста пришли в движение.

Глава третья

Стены позора

Варшава, 1941–1942 годы

Позади Ирена слышала всю гамму звуков еврейской жизни Варшавы. Уличные торговцы добродушно перекрикивались и перешучивались друг с другом в поисках лучшего угла для продажи своих товаров. Когда один из них проезжал мимо, брусчатка отзывалась эхом под железными колесами ручных тележек. Вдалеке она слышала, как по старинной улице Генся спускается трамвай и как, ссорясь, кричат чайки над Вислой. Остановившись у двери с номером один, она немного помедлила, вдыхая пряные ароматы уличной еды и холодный воздух поздней осени. Затем осторожно позвонила в колокольчик приюта сестер-урсулинок.

Лицо, взглянувшее на Ирену из-под накрахмаленного апостольника, было еще молодым, без морщин. Монахиня серьезным голосом поинтересовалась, зачем она здесь. Я здесь, чтобы увидеть пани Рудницкую, сестра. Женщина молча кивнула и аккуратно отодвинула засов тяжелой двери. Ирена шагнула в темноту приемной, услышав, как позади нее засов снова плавно встал на место.

Молодая монахиня повела Ирену через двор по коридорам к неприметной двери. Как странно было ожидать встречи с той, кого не существует! Пани Рудницкая действительно была выдумана. Или, быть может, она и правда жила когда-то, но теперь одолжила свое имя нуждающейся в нем отчаянной незнакомке. На самом деле под этим именем здесь работала Хелена Радлиньская⁶¹. Кое-кто из еврейской общины уже научился подделывать «арийские» удостоверения личности.

Негромко постучав, Ирена переступила порог комнаты, где ее уже ждала старый профессор, и когда доктор Радлиньская тепло пожала ей руку, Ирена почувствовала, как ей становится хорошо. Со своей стороны, доктор восхищалась смелостью молодой женщины, но по опыту знала, что Ирена не осознает, как рискует, приходя сюда. И все же Хелена была безмерно благодарна ей за помощь. Она нуждалась в деньгах, чтобы хоть чем-то отблагодарить приютивших ее монахинь.

За традиционным польским сладким чаем с молоком профессор рассказала, что с ней произошло. Размахивая тростью, Хелена с гневной горечью говорила о том, как бомба попала в ее дом, о потере всех ценных рукописей и библиотеки. Что в итоге нашла убежище здесь, в монастыре. Однако, глядя на окружающие ее прочные каменные стены, Хелена Радлиньская не питала иллюзий. Она уже знала, что за ней охотится гестапо. И если придет время, монахини ее не спасут. Но это и не важно. Она в любом случае продолжит борьбу. Часы пролетали незаметно, так много нужно было обсудить. Доктор Радлиньская, уже выздоравливающая, но запертая в четырех стенах, хотела знать обо всем, что происходит снаружи. И о том, чем занята сейчас Ирена.

Ирена и сама хотела бы знать, что же она делает. Политическое подполье уже создавало тайную армию, тайное правительство и даже печатало свои газеты. Также ей стало известно, что доктор Радлиньская и другие профессора работают над созданием подпольного университета. Одна из его аудиторий должна будет находиться в этом монастыре. Но что касается социальной работы, Ирена могла лишь сказать, что евреям запрещено занимать какие-либо официальные должности или получать государственное пособие. И она, и профессор своими глазами видели ужасные последствия бедности и безработицы среди самых уязвимых слоев населения. Работа Ирены сейчас состояла в том, чтобы опрашивать этих людей, и доктор Радлиньская могла попросить ее поразмыслить над результатами этих опросов. «Есть семьи, где в шаббат одну селедку приходится делить на шестерых», – заметила она, отвечая на один из вопросов Хелены⁶².

[5] Польское подпольное государство в годы немецкой оккупации явилось объединением подпольных политических, военных и гражданских организаций, в определенной степени копировавшим довоенную структуру государственного управления. Сам термин вошел в употребление в 1944 г.

[6] В действительности в описываемое время Гейдрих был начальником Главного управления имперской безопасности (РСХА), которому подчинялось в том числе и гестапо.