В девять утра Джулия высадила меня на Рю Лиотард. Ночная поездка оказалась для меня трудным делом. Я всю дорогу чувствовал себя так, словно нахожусь в грузовом отсеке реактивного лайнера. Я выдавил из себя слова благодарности и на полусогнутых ногах побрел по улице.
В моих глазах было полно сна, а во рту наблюдалась необычайная сухость от бесчисленного множества выкуренных сигарет. Обдав меня воздушной волной, Джулия промчалась мимо, улыбаясь и сверкая свежестью утренней розы.
У входа в “Автохолл” меня встретил старый приятель, выглядевший, как обычно, таким же унылым и ослепленным, как застигнутая дневным светом сова. Он стоял у стены со свисающей из уголка рта сигаретой. На нем был потасканный коричневый костюм, коричневая рубашка без галстука и огромные коричневые туфли с загибающимися кверху носами. Он запрокинул голову и приветливо заморгал мне поверх ржаво-коричневых усов. Именно запрокинул, потому что Аристид Маршисси ле Доль был чуть выше метра пятидесяти. Он посмотрел на свои часы и сказал:
— Хорошее время. Я слышал, это была “Фейсл Вега”. Я жду тебя уже полчаса.
— Что, черт побери, ты делаешь в Швейцарии? — спросил я.
Когда мы виделись в последний раз, он работал в Службе безопасности Франции.
— Перебрался туда, где повыше, но ничуть не лучше, — сказал он. — Давай позавтракаем.
Мы завернули за угол и зашли в кондитерскую, где он положил себе на тарелку огромный кусок пирожного “Галисьен”, истекающий персиковым джемом и весь утыканный фисташками, заказал большую чашку горячего шоколада, куда влил коньяку из личной фляжки, и из-под вымазанных кремом усов спросил:
— Как здоровье?
Меня мутило, но я бодро ответил:
— Хорошо. А у тебя?
— И здоровье, и аппетит прекрасные, несмотря на недостаток сна. Но сон — это для слабаков. Скажи мне, у нас опять будут с тобой обычные неприятности?
— Вероятно.
— Ты понимаешь, о чем я?
— Нет.
Он откусил добрую порцию пирожного и сказал с набитым ртом:
— Обожаю “Галисьен”. Его впервые стали делать в Париже, в кондитерской “Фраскати”, которой, увы, больше не существует. Она находилась на углу Бульвар Ришелье, напротив когда-то самого популярного игорного дома — сейчас там тоже уже не игорный дом. — Он вздохнул, моргнул и продолжил. — Вернуться бы в Париж, в Службу безопасности. Мне не нравятся все эти интернациональные штуки и, вообще, все, что начинается на “интер”. Несмотря на Де Голля я даже не в фаворе у Общего Рынка... Я тебя очень люблю, но мне грустно встречаться с тобой по делу, потому что я знаю, что, как и прежде, ты доставишь мне одни неприятности.
Он замолчал, вспоминая полное неприятностей прошлое. Я закурил, дотянулся до его фляжки и вылил остатки коньяка себе в кофе.
— Давай играть честно, — сказал он. — Я буду с тобой откровенен.
— И я буду с тобой откровенен.
— До определенного момента.
— До определенного момента, когда личная этика, собственные интересы и т.д., и т.п. потребуют иного. Итак?
— У нас нет ничего на Макса Анзермо.
— Забудь о нем, — экспансивно сказал я. — Почил с миром.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Если это не всплывет, мы не будем этим заниматься. Без трупа нет состава убийства. Что-то в этом роде, нет?
— Что-то такое, — сказал я.
— Скажи мне, — сказал он, — прежде чем мы перейдем к настоящему делу. Ты не подписался — где-нибудь на стороне — на еще какую-нибудь работу, имеющую отношение к О'Дауде?
— Например?
— Например, предложенную тебе кем-либо из членов его семьи?