Вторую проговорил Георгий, а третью и четвёртую, по памяти, Колька. Но в последней строчке смог выговорить только — Только сек… — и снова закатился, зажимая живот!
Остаток перекура, он несколько раз пытался проговорить частушку полностью, но так и не смог, каждый раз закатываясь хохотом и хватаясь за живот.
И весь остаток смены (!), встретив Георгия, Колька останавливался, его колени подкашивались, губы кривились и, вытягивая правую руку, он начинал хохотать!
— Тебе не идёт материться. Ты не такой: не мужлан.
Георгий вспомнил, как напрягалось всё нутро, когда он слышал матерную речь на улице.
Тогда ему было семнадцать лет.
— Пойдём в дом. Я замёрзла и спать хочу.
Алла, прижимаясь к Георгию, подтолкнула его к гостинице.
Глава пятая. День второй (вторник)
Ночью в деревне тишина. Даже собак не слышно. Петухи пели, но в гостинице с петухами никто не встал.
Бабе Варе не спалось.
Год назад она схоронила Фёдора и осталась одна. Детей у них не было, не дал Бог. Корову пришлось продать, одной уже не управиться. В придачу продала и сено, а вырученные деньги отложила на чёрный день. Что за чёрный день такой, она не знала. Но так все говорили, вот и она подумала об этом, когда, завернув стопку сторублёвок в целлофан, сунула свёрток в сундук.
Пропел первый петух, ему откликнулся другой. Третьего она не услышала. Видимо пел где-то на другом конце деревни.
Баба Варя вздохнула; когда была Марта, она вставала, одевалась и готовилась к дойке. Прошёл уж год почти, как продала Марту, а привычка, просыпаться с первыми петухами, осталась.
Сон не шёл, и она встала, оделась и заправила кровать. Подушки взбила и положила в изголовье одну на другую.
Спать с одной подушкой она не смогла: снился покойный муж с подушкой в руках. Он перестал сниться, когда она догадалась вернуть его подушку, убранную в сундук, на место.
Баба Варя прошла на кухню и, нащупав левой рукой выключатель на стене, включила свет. Васька недовольно мыркнул, потянулся и ушёл, пошатываясь, в темноту комнаты досматривать сны про мышей.
Она включила плитку и, набрав из ведра воды в чайник, поставила греть. Выйдя в сени взяла помойное ведро, в которое ходила ночью, вынесла к туалету и выплеснула на траву. Из бочки зачерпнула немного воды, и сполоснув ведро, поставила его вверх дном рядом с бочкой.
У соседей в сарае горела лампочка, бренчало ведро и слышался ласковый голос Натальи.
— Ну, Пеструшка! Девочка моя, стой на месте, ведро опрокинешь! Ну, хорошая моя, немножко ещё потерпи!
И вжикали, и вспенивались струи парного молока, звонко ударяясь в дно и стенки ведра.
На востоке небо начинало бледнеть, а на западе было чёрным и усыпано звёздами.
Наверное, это было красиво, но баба Варя не отделяла красоту природы от самой природы.
По тропинке, вдоль забора, шёл рыбак с удилищем на плече.
— Здравствуйте, Варвара Севостьяновна.
— Здравствуй, Паша! — по голосу узнала сына Марии.
С Марией она работала в детском саду. Баба Варя работала нянечкой, а Мария поваром.
Мария была младше бабы Вари. Жила без мужа. Единственного сына родила в тридцать лет, нагуляв от одного из приезжих монтажников, тянувших мимо деревни ЛЭП.
Баба Варя зашла в летнюю кухню, растопила печурку и поставила в кастрюле картошку. Вчера накопала свежей на огороде.
И летнюю кухню, и баньку, и сарай Фёдор построил сам.