А она молчала, только яростно дергала кресло, надеясь отвоевать побольше пространства для их клубка тел. Но «Хёндэ» не предусматривал никаких трансформаций…
Когда клубок распался на двух отдельных людей, она тихо сказала:
– Меня Леной зовут. А тебя?
– Павлом, – сипло сказал он, горло пересохло.
Ехали молча. Лес сменился подмосковными кварталами, похожими на гигантские муравейники, а потом и уродливыми серыми многоэтажками окраинной Москвы.
Вдруг из россыпи снежинок проступила красная буква «М», означающая станцию метро.
– Тормози.
Паша послушно нажал на тормоз. Он понимал, что после случившегося им тягостно вместе изображать попутчиков. И был благодарен Лене за то, что она вышла на первой попавшейся станции метро. Надо попросить телефон, хотя бы для приличия. Но Паша почему-то не мог соблюсти это самое приличие. Он молчал.
Лена подождала долю секунды и твердо сказала:
– Телефон запиши.
Видимо, на ее планете женщины повелевали.
И Паша записал, не очень понимая зачем. Но быть совсем уж невежливым ему не хотелось. И засунул клочок бумаги в бардачок, полностью оправдывающий свое название.
Со следующего дня его жизнь изменилась. Внешне все обстояло по-прежнему: он просыпался и ежился от холода на продуваемой всеми ветрами даче, глотал горячий чай и очищал свой «Хёндэ» от шапки снега, нахлобученной за ночь заботливой зимой. Но теперь он делал это на фоне полнокровной и сладкой мысли. У него есть телефон, по которому можно позвонить. Там наверняка обрадуются. Завяжется разговор и образуется ниточка, на которую нанижутся прогулки по ночной Москве и посиделки в теплых кафешках, ее озябшие руки и его горячее дыхание, которым он их отогреет.
Целая история, волнующая и упоительная, которая существует как возможность, как взведенная пружинка, и только от него зависит, приведет ли он ее в действие. Эту историю можно разворачивать в разные стороны, придумывать ей различные финалы, проговаривать смешные и серьезные воображаемые диалоги. Словом, Паша жил всем тем, что может проистекать из клочка бумаги, спрятанного в бардачке. Это был не просто телефонный номер, а шифр, открывающий дверку в новые пространства.
Павел повеселел, даже походка стала более упругой. В столовой он брал больше овощей и меньше мучного, пытаясь соответствовать образу подтянутого мужчины, который спас женщину из ледяного плена. И вот теперь она ждет его звонка, а он все не звонит, потому что дел невпроворот.
И чем больше он тянул, тем больше распухала в нем его мечта, разрывая границу с реальностью. Паша от игривых мечтаний перешел к полной уверенности в том, что так все и произойдет на самом деле.
И вот однажды он позвонил. Сердце стучало громче, чем звучали равнодушные гудки.
– Привет! – нарочито бодро сказал Паша.
– Привет, – в голосе сквозили удивление и растерянность. – Простите, кто это?
– Павел.
– Какой Павел? Ах да… Прости, Павел, не узнала. – И она замолчала.
Повисла пауза.
– Может, встретимся? – сказал Павел то, что заготовил.
Он уже понимал, насколько неуместна эта заготовка, но другой нет, а молчать глупо, хотя и говорить тоже.
Но Лена неожиданно откликнулась:
– Что ж, давай.
– Тогда я за тобой заеду? Диктуй адрес.
Паша почувствовал, что из топи выходит на твердую почву. Теперь он не один, с ним его четырехколесный друг, и вся его ревущая мощь словно добавляет мужской силы в Пашин образ. Он не просто зайдет, как дешевый студент, а заедет на собственном автомобиле, посадит рядом в теплый салон, и она снова будет озябшей и благодарной, как тогда, укрывшись от ветра и снега за широкой Пашиной спиной.
Лена назначила встречу возле крутого бизнес-центра. Там столовались только крупные фирмы. И на парковке не стояло ни одного «Хёндэ». Паша постарался на этом не фокусироваться, хотя в мордах «Мерседесов» и «Поршей» отсвечивал хромированный блеск превосходства, не замечать который он не мог.
Лена вышла в коротенькой шубке, совсем коротенькой, явно не по сезону. Похоже, что у нее не было теплой одежды, и от этой мысли Паша почувствовал себя лучше, увереннее. Может, купить ей дубленку по колено? А что? Ему премию обещали. А то работает тут небось секретаршей, горбатится на солидных дядей, которые, кроме своих «мерсов», ничего не видят. Не видят, что у женщины дубленки нет.