Какой-то беспокойный, можно сказать, взрывной выдался тот 1928 год. И не только для Имре, который в оперетту «Герцогиня из Чикаго» попытался внести новую, американскую струю.
В Америке некий тридцатилетний композитор стремился возвысить джаз до уровня серьезной симфонической музыки. Звали его Джордж Гершвин. Имре частенько упоминал это имя, но тогда я не знала, что оно для него значит. Так много всего происходило в те дни!
В Вене всеобщее внимание привлек журнал Карла Крауса «Ди Факель», издатель которого не боялся ни бога, ни черта. В Германии же пальму первенства держал журнал Карла фон Осецкого «Ди Вельтбюне» («Мировая арена»)[22]. Широко обсуждался пакт Келлога[23] — раздавались голоса и «за», и «против», — и сначала пятнадцать, а затем более пятидесяти государств высказались в осуждение войны. К тому времени Чан Кайши утвердил в Китае националистическую диктатуру, а Польша Пил су дек ого и Италия Муссолини также взяли курс на национализм. Как отклик протеста против этих политических событий появилась «Трехгрошовая опера» Б. Брехта и К. Вейля и усилился поток антивоенной литературы. Упомяну в качестве примера «На Западном фронте без перемен» Э. М. Ремарка, «Войну» Людвига Ренна, «Другую сторону» Р. С. Шериффа. В вихре противоречивых событий Имре склонялся к худшим предположениям, я же, по молодости и беззаботности, по-прежнему взирала на мир сквозь розовые очки, хотя у меня и не было оснований для чрезмерного оптимизма. Но я довольствовалась тем, что выпало на мою долю: любовью Имре Кальмана, золотым браслетом, который он подарил мне на день рождения. Жила я, как и прежде, в той же каморке в пансионе «Централь».
— Сколько весит браслет, подаренный Кальманом? Не тяжело тебе его носить? — подпускали мне шпильки подружки по пансиону, в том числе и Нина.
— Ну что вы! — отмахивалась я. — От браслета, какой бы он ни был тяжелый, я не надорвусь. Вот полкило картошки — другое дело, этого мне, пожалуй, не поднять.
Впрочем, я отнюдь не купалась в роскоши и лишь по сцене знала, что такое богатство. Но ведь и на сцене — к примеру, в «Герцогине из Чикаго» — речь шла лишь о видимости богатства. Главная героиня — дочь миллиардера мисс Мэри Лорд из Чикаго (отсюда и название оперетты), и у нее, конечно же, денег куры не клюют. По сцене прохаживались и другие юные миллиардерши: Долли Астор, Мод Карнеги, Эдит Рокфеллер, Лилиан Форд.
Меня-то, к счастью, жизнь за оборотной стороной кулис, вид усталых, потных рабочих сцены избавили от всяческих иллюзий: у меня не было реального представления о богатстве. Конечно, мне хотелось стать богатой — какой молоденькой девушке этого не хочется! — но я не особенно рвалась к обладанию всеми земными благами, во всяком случае, до встречи с Кальманом. Лишь Имре разбудил в моей душе стремление к иной, более обеспеченной жизни, когда месяца через два после нашего знакомства пригласил меня к себе домой.
Это отнюдь не походило на приглашение какого-нибудь молодого человека, на квартиру к которому приходится пробираться с черного хода. Нет, к Имре Кальману надлежало входить с парадного подъезда, а жил он в аристократическом квартале, на бульваре 12 Ноября, в солидном особняке.
Поначалу я колебалась — не то чтобы испугалась пересудов, просто мною владел какой-то необъяснимый страх. Я знала, что он живет на широкую ногу, что в гостях у него бывают именитые люди вроде Ференца Легара и Оскара Штрауса. Знала также, что он держит целый штат прислуги; с шофером, например, я даже была знакома.
— Нет, — решительно отказалась я. — И дело тут не в соображениях приличия. Просто мне неловко…
Неужели мне не хочется посмотреть, как он живет?
— Конечно, хочется, но…
— Никаких «но». — Имре пресек все мои дальнейшие попытки уклониться от визита.
И я отправилась в гости. Едва я вошла в холл, как сердце у меня бешено заколотилось. Я и не подозревала, что такая роскошь существует в действительности. В фильмах доводилось видеть подобное, но чтобы человек — один единственный человек! — жил в таких хоромах… Уже сам холл чего стоил: пол устлан красной ковровой дорожкой, на стенах сверкающие канделябры. Сквозь приотворенные двери можно было заглянуть в комнаты нижнего этажа. В особенности покорили мое воображение хрустальная люстра в кабинете и лепные украшения вокруг французских окон гостиной. Окон было шесть, и все выходили на бульвар.
— Минуту, — сказала горничная, отворившая мне дверь.
— Можно мне посмотреть эту комнату?
— Еще не хватало, — презрительно усмехнулась она. У нас не музей. Посидите, пока господин Кальман сойдет вниз.
Появился Имре, и я спросила, не покажет ли он мне свой дом.
— Конечно, Верушка, с удовольствием.
И вся окружающая роскошь вдруг показалась мне не такой отчужденной, а как бы уютной. Имре, взяв меня за руку, провел по комнатам, попутно давая пояснения. Кабинет был украшен ценными гобеленами и великолепными коврами.
— Эти вещи из Обюссона. Там делают знаменитые шпалеры и гобелены.
Имре остановился перед огромным секретером эпохи Марии Терезии и сделал таинственное лицо.
— Верушка, здесь я прячу свой гарем. — Он осторожно приоткрыл крышку секретера, и в нос мне ударил густой сигарный аромат. Сигары громоздились коробка на коробке, шкатулка на шкатулке. Имре брал некоторые из них в руки, раскрывал, разглядывал.
— Часть я купил, другие получил в подарок, вот и собралась целая коллекция.
Каких сигар там только не было: и светлые, и почти черные, некоторые перехвачены изукрашенной золотой полоской. Глаза Имре блестели гордостью коллекционера. Он вынул из секретера одну коробку.
— Эти я выписываю издалека — из самого Гамбурга, они у меня любимые.
Имре много рассказывал мне о Будапеште, Вене и Ишле, где он предпочитал проводить летний отдых. Но за этими любимыми местами сразу же шел Гамбург. Спрашивается, почему? Да потому, что «Осенние маневры» — оперетту, благодаря которой Кальман прославился, — после венской премьеры впервые поставили за границей именно в Гамбурге. Имре бережно водрузил на место заветную коробку и замкнул свою сокровищницу.
Я вообще не курила, а в сигарах уж и вовсе ничего не смыслила. Слыхом не слыхивала о сигарах «корона» (Имре предпочитал их всем остальным) или «торпеда», о всевозможных листьях и разных табачных начинках. Рассеянно, вполуха я выслушала его восторженные излияния, а затем, поскольку стояла как раз у письменного стола, спросила у Имре, что он хранит там. Он подмигнул мне совсем как мальчишка и выдвинул верхний ящик, чуть ли не доверху заполненный огрызками карандашей.
— Они все поисписались, потому что им пришлось как следует потрудиться. Этими карандашами я написал «Королеву чардаша», «Марицу» и другие свои оперетты.
Ни один из рабочих карандашей не был выброшен, Имре хранил их как реликвии. Но из всех вещей, которые он в тот раз показал, больше всего мне понравились скульптурные фигурки собак-такс. Было их превеликое множество стеклянные, медные, золотые, — и попадались они повсюду. Имре очень любил эту породу, и в доме всегда жила такса как правило, гладкошерстная, веселая, своенравная, но преданная хозяину сука.
[22] К р а у с Карл (1874–1936) — австрийский писатель, публицист, филолог; в своем журнале полемизировал с буржуазными философскими, политическими и эстетическими идеями; О с е ц к и й Карл фон (1889–1938) — немецкий публицист-антифашист, выступавший с разоблачением германского милитаризма. Лауреат Нобелевской премии мира (1936); погиб в концлагере.
[23] Пакт Бриана — Келлога (Парижский пакт) — пакт об отказе от войны как орудия национальной политики, подписан 27 августа 1928 г. в Париже пятнадцатью государствами. Назван по имени его инициаторов — французского министра иностранных дел А. Бриана и государственного секретаря США Ф. Келлога.