Кальман совсем затосковал. Ночь принесла не покой, а кошмары. Он метался на гостиничной постели, обливаясь холодным потом. Очнулся он, заслышав энергичный стук в дверь: на пороге стоял Мориц Вессели, курьер театра «Ан дер Вин». «Это был выдающийся театральный курьер всех времен, — рассказывал Имре. — Впоследствии мы стали закадычными друзьями». В тот момент, конечно, до дружбы пока еще было далеко.
— Меня прислал господин директор, — решительно начал Мориц Вессели. — Он просил передать, чтобы вы немедленно собирались и ехали в Будапешт.
— Что-о? — Имре почудилось, будто все еще длится страшный сон. — Я пробуду в Вене столько, сколько пожелаю. И никто не смеет мне указывать…
Посыльный укоризненно покачал головой.
— Да вы поймите: в Будапешт надо ехать за нотами. Вы должны доставить партитуру «Осенних маневров». На следующей неделе начнутся репетиции!
Два дня спустя, когда Имре — на сей раз счастливый и окрыленный — собрался вновь покинуть Будапешт, мать сделала попытку удержать его.
— Мамочка, но ведь мою оперетту готовят к постановке! Мне придется побыть там какое-то время, а потом я сразу же вернусь, — старался Имре успокоить мать.
— Ты больше не вернешься, Имрушка, — прошептала мать. И она оказалась права. Душою Имре уже был далеко от Будапешта. В Вене, блистательной столице оперетты, он обрел свой второй дом.
Венцы с любопытством отнеслись к новой оперетте «этого венгра». Знатоки поговаривали, будто это даже не оперетта, а чуть ли не опера. И из уст в уста передавалась история, действительно имевшая место еще в Будапеште и случившаяся перед началом репетиций «Осенних маневров». Первым взял в руки партитуру, естественно, дирижер «Вигсинхаза» Ласло Кун.
— Где происходит действие? — поинтересовался он. Ах, на осенних маневрах? А что это, собственно, такое: произведение для симфонического оркестра? Опера?
— Нет-нет, — успокоил его Имре, — это комедия с музыкальными номерами.
Кун добрых полчаса листал партитуру, затем поспешил к Кальману.
— Какая же это комедия с музыкой? Это истинная оперетта!
Четыре дня спустя, изучив партитуру первого акта, дирижер одобрительно похлопал автора по плечу.
— Друг мой, это не оперетта, а подлинная опера!
А еще через неделю, получив великолепный хор из финала третьего действия, Кун, захлебываясь от восторга, заявил:
— О, это не опера! Это — оратория!
Правда, еще до будапештской премьеры хор из пьесы выбросили, и в Вене о нем уже речь не заходила.
21 января 1909 года состоялась премьера в театре «Ан дер Вин». Публика встретила оперетту Кальмана с таким же восторгом, как некогда дирижер Кун. Песня, начинающаяся словами «Das ist mein Freund der Lobl…»[18], стала шлягером года.
В апреле того же сезона оперетта была поставлена в гамбургском театре Вильгельма Бендинера, а несколькими неделями позже состоялась ее премьера в Берлине. В Копенгагене Герман Банг, всемирно известный писатель и критик, подверг оценке спектакль, в котором участвовал сам Имре Кальман в качестве дирижера. В Нью-Йорке (в театре «Никербокер») и в Лондоне (в театре «Адельфи») оперетта была поставлена в 1909 году под названием «Веселые гусары». Затем настал черед Польши и России. В Праге число спектаклей достигло рекордной цифры. На музыкальном небосклоне взошла новая звезда.
Американцы пригласили автора в турне по стране, с тем чтобы он сам дирижировал своим произведением. Организатор турне Генри Вильсон Сэведж, установивший в США рекорд своей серией представлений «Веселой вдовы» Легара, почуял, что запахло кассовым успехом. Он прислал Имре билеты на поезд и пароход, обязался позаботиться о гостиницах. Судя по всему, оперетта должна была совершить триумфальное шествие по Соединенным Штатам.
Однако Имре со страхом отнесся к этой идее, в особенности его пугало морское путешествие. Это роднило Кальмана с Иоганном Штраусом, который даже в вагонном купе предпочел бы путешествовать лежа на полу, лишь бы не видеть мелькающие за окном телеграфные столбы и стволы деревьев: от этого зрелища у него нестерпимо кружилась голова.
Родители тревожились не меньше самого Имре. За ужином — прощальным ужином в теплом семейном кругу перед разлукой на долгие недели, а то и месяцы — отец излил все, что на душе наболело:
— Сынок, океан — он огромный, без конца и края. И я все время представляю себе, как сидишь ты один-одинешенек среди этой бескрайней водной пустыни, с неутолимой тоской в сердце, и нет у тебя другого желания, только бы очутиться опять в Будапеште, в твоем любимом городе, и побыть, как сегодня, со своими родными и близкими… Сам посуди, сынок, стоит ли ради этой поездки обрекать себя на такую неслыханную муку?
От этих слов у Имре и вовсе похолодело сердце. Он бросился к мистеру Сэведжу и вручил оторопевшему от неожиданности антрепренеру билеты: он, мол, весьма сожалеет, однако попросту не в состоянии совершить это турне по Америке. Он умрет от тоски по родине.
И Кальман остался в Австрии. Теперь он трудился над новым своим произведением. Бакони написал венгерский текст, а Имре, используя венгерские народные мелодии, сочинил нечто среднее между опереттой и оперой. «Солдат в отпуске» вызвал в Будапеште вежливые аплодисменты, не более. Однако, несмотря на это, венский «Бургтеатр» заказал немецкоязычный вариант: Виктор Леон, крупнейший австрийский либреттист, занялся переработкой текста. Имре и Виктор удалились в Унтернах на берегу Альтерзее, чтобы привести весь материал в порядок. В результате произведение стало вполне отвечать своему новому, более приличествующему названию: «Der gute Kamerad» («Хороший товарищ»). Премьера состоялась 10 октября 1911 года и была принята публикой вполне благожелательно.
Ровно через год и один день в элегантном «Иоганн Штраустеатре» прошла премьера очередной оперетты Кальмана. Текст ее принадлежал перу двух опытных либреттистов, а действие происходило в той среде, которая была знакома Имре с детства: в Венгрии, на степных просторах. Были тут и сцены из цыганской жизни, и цыганские песни… Имре, верный своей натуре, был настроен пессимистически. На этот раз и один из либреттистов, Фриц Грюнбаум, не в силах был подавить дурные предчувствия.
— Нравится мне вся вещь, определенно нравится, — старался он утешить себя и своего соавтора Юлиуса Вильгельма, — вот только этот вальс… — И он принялся напевать:
Грюнбаум обреченно махнул рукой.
— Нет, этот вальс не «прозвучит». Помяните мои слова: публика на это не клюнет…
[18] «Мой приятель, славный малый…» (нем.).