В излучине Дона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Куда их черт понес без разведки?! Должны же они знать, что там у немцев все настороже, и танки и артиллерия.

Комиссару вторит подошедший Грудзинский:

— Разведчики Суха обнаружили впереди противотанковые минные поля.

За высотой вдруг вспыхивает перестрелка. Среди бешеного хора вражеских орудий с трудом улавливаются глуховатые ответы танковых пушек.

Грохот за курганом длится несколько минут. Постепенно выстрелы становятся реже и наконец совсем смолкают. Устанавливается тишина. Жуткая, напряженная, полная неизвестной пока еще трагедии.

Но вот из-за гребня, задрав к бледному утреннему небу мощную грудь, показывается КВ. Не торопясь, огибая воронки, он спускается по склону и, как бы остывая от пекла, из которого только что вырвался, медленно проходит вблизи нас. На броне лежит человек. Он приподнимает голову и тут же бессильно роняет ее.

Мы спешим к танку. На башне три вмятины и большая пробоина в борту. Лежащий на броне — в звании капитана. Он пытается сесть, но не может. Левая рука его безжизненно болтается. По измазанным маслом, пороховой копотью и кровью щекам катятся редкие, но крупные слезы. Глаза лихорадочно блестят.

Завидев нас, капитан вдруг всхлипывает, икая, давясь словами, начинает нервно выкрикивать:

— Та-а-нки… про-о-пали та-а-анки…

Из его бессвязной речи мы с трудом поняли, что, перевалив высоту и спустившись к ее подножию с северной стороны, КВ уткнулись в минное поле. Произошло замешательство. Этим воспользовалась вражеская артиллерия, без хлопот расстреляв неподвижные танки.

Капитан плачет без стеснения, как ребенок, скрипит зубами и молотит здоровой рукой о броню.

— Перестать! — кричу я что есть силы. — Вы кто — командир или тряпка!

Приподняв голову, раненый смотрит на нас страдальческим, но осмысленным взглядом и неожиданно спокойно говорит:

— Извините, товарищ полковник. Нервы…

— Вы кто будете? — так же спокойно спрашиваю у него.

— Я офицер штаба сто пятьдесят восьмой тяжелой танковой бригады. Наш танковый батальон получил задачу через эту высоту прорваться в Липо-Лебедевский, занять его и удерживать до подхода главных сил. Комбат должен был кроме сто тридцать первой стрелковой дивизии связаться с командиром двадцать восьмого танкового корпуса. Но из-за недостатка времени ограничился сведениями, полученными из дивизии. Что из этого получилось, видите сами.

— Да уж видим, — отвечает Николаев, гневно сверкнув глазами. — Судить за такое надо.

— Там, за высотой, хуже всякого суда было.

— Почему не остановились, когда мы сигналили? — спрашиваю у офицера.

— Комбат очень торопился. Ему приказали занять Липо-Лебедевский до появления вражеской авиации.

Подоспевшие медсестра и санитары занимаются раненым.

Гибель прекрасных машин произвела удручающее впечатление.

Говорят, мертвые сраму не имут. Действительно, тяжело осуждать тех, кто поплатился за свою ошибку и халатность жизнью. Но нельзя и оправдывать мертвых за пренебрежение элементарными истинами, ибо горький опыт их должен учить живых. Конечно, виноват в происшедшем и командир тяжелой танковой бригады, не удосужившийся связаться со штабом нашего корпуса, и кто-то в штабе армии, не обеспечивший его добротной информацией. Но в первую очередь вина ложится на командира батальона. Останови он машину по нашему требованию, и нелепой трагедии не произошло бы.

Между тем танки Румянцева миновали село Ложки и выбрались на косогор. Противник отошел к высоте 169.8, что километрах в двух западнее нас. Румянцев продвигается, почти не встречая сопротивления.

— Через четверть часа начнем и мы, — говорю Николаеву, смотря на часы. — Только будем действовать в километре восточнее того участка, где атаковали КВ.

Уже совсем рассвело. Заалел на востоке горизонт, поголубело небо над головой. И вот из-за края степи брызнули лучи солнца, и позолотой оделись вершины курганов и деревья. Заискрились, засверкали росные травы. Первые свежие тени легли на землю.

День 27 июля начинается во всем своем великолепии. Но и он уже гудит войной, и под его лучезарным сиянием уже шествует смерть, и каждый чувствует на себе ее дыхание, хотя и не думает о ней. И все готовятся к ней, не к тому, разумеется, чтобы пасть, а чтобы победить. Но кому-то все равно суждено пасть, а кому-то победить, ибо третьего на войне не дано. Только — жизнь или смерть. Тот, кто сегодня останется живым, завтра снова будет стоять перед дилеммой: жизнь или смерть, и, конечно, будет всеми силами драться за жизнь. Не только физическую, но и духовную, ибо победа фашизма это хуже собственного небытия, это попрание всего святого, что есть у нас и у других, это рабство, это жизнь на коленях. И потому только — жизнь или смерть. И так с каждым новым восходом солнца, до того самого далекого и неизвестного дня, когда где-то там на западе, на чужой земле, у чужих городов и сел, не отгремит последний в этой небывало ожесточенной гигантской битве выстрел.

Задумавшись, я смотрю, как подходят отремонтированные за ночь танки.

Наконец все готово. Пора выступать и нам. Румянцев уже поровнялся с нами. Одна за другой трогаются с места боевые машины и, грозно ворча, двигаются за головной, из люка которой выглядывает широколицый лейтенант Перцев.

За Т-34 спешат проворные семидесятки второго батальона. Их всего шесть.