В излучине Дона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Присланный из США бронированный тягач на полугусеничном ходу, иронически прозванный у нас «вторым фронтом», жестко подбрасывает на ухабах. Николаев, рискуя прикусить язык, рассуждает вслух об итогах прошедших боев. Мирон Захарович иногда любит «пофилософствовать», и у него своеобразная манера говорить. Он ставит вопрос и сам же на него отвечает.

— Что позволило нам добиться успеха? Прежде всего, высокие моральные качества танкистов. Без этого да при отсутствии опыта и острой нехватке техники нас бы в два счета расколошматили. А что такое моральные качества? Это храбрость, — Мирон Захарович загибает палец, — инициатива, — еще один палец ложится на ладонь, — взаимная выручка и самопожертвование. Кстати, насчет самопожертвования. Ведь вот почему погиб Грабовецкий? Потому, что бросился помогать экипажу горящей машины. А Довголюк? В его действиях проявилась высшая форма самоотверженности — самопожертвование ради общего дела. Физически он проиграл, но морально — победил. В бригаде сейчас только и говорят о его подвиге.

Николаев с минуту молчит.

— А еще сегодня был такой случай. Семидесятка младшего лейтенанта Пугачева напоролась на противотанковую пушку. Все решали считанные секунды. Тут некогда было наводить орудие. И механик-водитель Коротков, кстати коммунист, принял единственно правильное решение. Он повернул машину и на полном газу устремился на вражеских артиллеристов. А тех подвела выдержка. Они выстрелили, но, видно, слишком поторопились. Второго выстрела не состоялось — танк раздавил и пушку и расчет. Ну а как назвать этот поступок? Подвиг, явившийся следствием самоотверженности, верности воинскому долгу, высокому сознанию и геройскому духу.

— Кстати, тебе не приходил на ум такой анализ? — Мирон Захарович неожиданно повернулся ко мне. — Ну это понятно. Голова твоя занята чисто тактическими вопросами. А я — комиссар, мне по штату положено думать о психологии подвита. Не обижайся. Я не в упрек тебе. Просто проверить себя хотел.

Я-то понимаю, куда он гнет. Хочет, чтобы я ни на минуту не забывал о людях, о главном, самом «секретном» и самом действенном нашем оружии. И конечно же он прав. В душе я всегда благодарен комиссару за такие напоминания. Что греха таить, за уймой командирских обязанностей нет-нет да и забываешь об этой стороне войны.

Первый эшелон штаба корпуса с южной окраины хутора Березовского переместился под Рубежанское, на «Полевой стан», возле которого находилась та самая мощная артиллерийская позиция немцев. Комкор принял нас в сарайчике с плетневыми стенками.

Собрался почти весь старший командный состав корпуса: полковой комиссар А. Ф. Андреев, полковник А. А. Пошкус, подполковник Ф. В. Румянцев и его военком Д. Е. Кузнецов. Отсутствовали только комбриг В. В. Лебедев и полковой комиссар А. В. Новиков.

Столом комкору служит ящик. Крупномасштабная карта на нем не уместилась, так что края ее лежат на земле. Свеча горит тускло, и по углам затаились густые тени. Лица командиров кажутся багровыми. Светлое пятно на карте тоже багровое. Все это придает обстановке некоторую таинственность, загадочность.

— Все собрались? — интересуется Родин. — Тогда начнем.

Из его сообщения становится ясно, что, несмотря на некоторый успех, полностью задачу дня корпус не выполнил. Бригада Лебедева из-за больших потерь и ожесточенного сопротивления противника западную окраину совхоза «10 лет Октября» полностью не заняла. Неприятель пока сохраняет свободу передвижения из села Ложки в свой тыл. Не добилась цели и 32-я мотострелковая бригада полковника Хорошева.

— Несколько успешнее провела бой пятьдесят пятая бригада, — говорит комкор и смотрит на меня из-под сведенных бровей. — Но ты, Петр Павлович, не зазнавайся. В соседи тебе идет сто тридцать первая стрелковая дивизия полковника Песочина. Она займет полосу от высоты сто семьдесят четыре и девять до Дона и высвободит тебя. А ты на рассвете снова переходи в наступление. Задача: разгромить противника, освободить Ложки, совхоз «Десять лет Октября» и развивать наступление на северо-запад. Пятьдесят пятая будет атаковать с востока, тридцать девятая — с юга.

Отдав распоряжения, комкор проводит краткий разбор боев. Достается всем в основном за плохое применение огня и слабую маневренность во время атак.

— Некоторые даже позволяют себе отдых в самом начале наступления. — На слове «отдых» Родин делает нажим и смотрит в мою сторону.

Намек — более чем прозрачный. Но за ложкой дегтя следует ложка меда. Отмечается ряд удачных действий бригады и героизм наших танкистов. При этом Николаев выразительно подталкивает меня слева, Румянцев — справа.

А вот следующие слова командира корпуса для меня равносильны ушату холодной воды.

— Хоть ты и именинник, — заявил Георгий Семенович, — но танки, взятые у Румянцева, вернуть ему.

— Как вернуть? — Я встаю с места. — Тогда у меня совсем ничего не останется…

— Вернуть все до одного! — обрывает Родин, затем с ноткой таинственной торжественности добавляет: — С утра, товарищи, ждите помощи. — И поднимает руки, сдерживая наше любопытство.

В заключение комкор кратко информирует нас о положении в целом 62-й армии. Мы узнаем, что в центре ее позиций идут не менее ожесточенные бои, чем у нас. Неприятель стремится расширить прорыв, но 13-й танковый корпус полковника Танасчишина и 33-я гвардейская стрелковая дивизия отражают его атаки.

Наконец совещание заканчивается, и мы расходимся.

Выходя из сарая, Румянцев шутливо подталкивает меня:

— А ты уж, наверно, мои машины совсем прикарманить хотел? Не выйдет.

— Скажи, что у вас тогда произошло с Родиным? — интересуюсь я.

— Э-э… — Федор Васильевич передергивает плечами. — Всяко случается. Ну, ни пуха…

Козыряет и скрывается в темноте. Я в свою очередь поднимаю руку и только тут спохватываюсь — фуражку-то забыл. Приходится вернуться.

В сарайчике, когда я переступил порог, шел оживленный разговор. Слышались голоса Андреева, Пошкуса.

Заметив меня, Родин жестом приглашает сесть.

— Вот послушай, как я к представителю Ставки ездил. — И начал рассказывать.

Это случилось днем. Со своего НП командир корпуса наблюдал за второй атакой. Хотя пробить оборону врага не удалось, по некоторым признакам Георгий Семенович догадывался, что сопротивление противника слабеет. О том говорил и беспорядочный артиллерийский огонь, и внезапный прорыв танков Довголюка, и пыль на дорогах в тылу неприятеля. Вскоре разведка подтвердила это предположение: кое-где гитлеровцы начали эвакуировать штабы и подсобные службы подальше от переднего края. Тогда-то Георгий Семенович и решил нанести третий удар. Но тут приехал командир из штаба 1-й танковой армии и сообщил, что комкора срочно вызывает в Калач представитель Ставки Верховного Главнокомандования.