Красное и черное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода дошла до его груди. Трупы проплываютъ мимо и глядятъ на него съ какимъ-то зловѣщимъ любопытствомъ и становятся за его спиной. Иные проходятъ совсѣмъ близко и киваютъ ему, и задѣваютъ его руки своей холодной рукой и скользкимъ синимъ плечомъ. Онъ хотѣлъ бы обернуться, но не можетъ.

И другіе трупы подплываютъ спереди и толкаютъ его головою въ грудь.

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ. Вода достала до его плечей, темнобагровая, густая и липкая, соленая и вяжущая, какъ кровь. Вокругъ него цѣлое полчище мертвецовъ. Они встали огромнымъ кругомъ, и онъ въ центрѣ этого круга, какъ ораторъ на митингѣ, но онъ не знаетъ, чего хочетъ отъ него эта зловѣщая рать.

Уста мертвецовъ плотно закрыты, глаза потускнѣли.

Они молчатъ и совѣщаются. Но вопль постепенно поднимается, и выростаетъ, и наполняетъ пространство. Откуда онъ исходитъ? Быть можетъ, изъ мертвой утробы замученныхъ жертвъ или изъ глубины волнъ, или вся земля и небо, и вода не въ силахъ молчать и шлютъ проклятія?

— Будь проклятъ!

Трупы качаются и будто киваютъ головой.

— Будь проклятъ!

Вода дошла тайному совѣтнику до подбородка. Больше ему нечего бояться. Кругомъ него трупы, онъ тонетъ въ багровой волнѣ. На три четверти онъ тоже трупъ.

Какъ пить хочется! Подожди немного, тайный совѣтникъ! Ты скоро напьешься. Багровое вино вольется тебѣ въ ротъ!

— Будь проклятъ, палачъ!

Тайный совѣтникъ стоитъ и ждетъ, пока багровая волна перельется черезъ его голову.

Апрѣль, 1906.

НА ТРАКТУ

Повѣсть изъ жизни петербургскихъ рабочихъ

— Интересы рабочихъ имѣютъ въ Новой Зеландіи преобладающее значеніе. Опираясь на всеобщее избирательное право, новозеландскіе рабочіе направляютъ законодательство страны къ дальнѣйшему повышенію своего благосостоянія…

Въ залѣ было людно, но очень тихо. Передніе ряды сидѣли на стульяхъ и на скамьяхъ, но задніе стояли плечомъ къ плечу, какъ на молитвѣ въ церкви. Всѣ они, затаивъ дыханіе, слушали описаніе рабочаго рая, которое развертывалось предъ ними въ яркихъ очертаніяхъ, столь непохожихъ на тусклую и тяжелую дѣйствительность ихъ собственной жизни.

Глаза лекторши блестѣли воодушевленіемъ, голосъ ея принималъ самые убѣдительные оттѣнки. Ей такъ хотѣлось перелить частицу своихъ взглядовъ и знаній въ эти многочисленныя, широко открытыя предъ ней человѣческія души. Это было идейное служеніе, и она предавалась ему уже четвертый годъ съ поглощающей страстью, какъ другіе предаются спорту или азартной игрѣ. Она была старая дѣва и учительница городской школы. Но окончивъ свой трудовой день и наскоро пообѣдавъ, она отправлялась черезъ весь Петербургъ на этотъ рабочій трактъ, мѣняя конку за конкой и не обращая вниманія на вьюгу и слякоть.

Учрежденіе, гдѣ читались лекціи, было однимъ изъ характерныхъ плодовъ противорѣчивой русской дѣйствительности въ доконституціонную эпоху. Оно возникло въ одной изъ трещинъ толстой полицейской стѣны, отдѣлявшей интеллигенцію отъ народа, и существовало уже около четверти вѣка, несмотря на попытки искорененія, которыя нѣсколько разъ примѣнялись къ нему по испытанному административному рецепту. Искоренить его было невозможно, ибо на встрѣчу ему поднималась жажда образованія, сжигавшая столькихъ молодыхъ рабочихъ и настойчиво требовавшая себѣ удовлетворенія.

Программа была самая скромная. Списки лекторовъ процѣживались сквозь три различные фильтра полицейской подозрительности. Тѣмъ не менѣе Кузнецкіе вечерніе курсы для рабочихъ представляли въ общемъ народный университетъ. Химія и алгебра, механика и прикладная геометрія тщательно преподавались для любителей опытной науки. Рядомъ съ этимъ, чтенія по русской словесности заключали въ себѣ обзоры общественнаго значенія русской литературы, географія вмѣщала также и политическую экономію, а отечественная исторія обнимала самые наболѣвшіе вопросы современности. Вмѣсто утвержденныхъ лекторовъ являлись гастролеры, замѣстители и исполняющіе должность. Самыя темы неожиданно мѣнялись и нерѣдко, напримѣръ, вмѣсто описанія смутнаго времени при Димитріѣ Самозванцѣ, перескакивали на три столѣтія впередъ къ современной смутѣ. И, въ сущности говоря, главная наука, которая преподавалась въ школѣ, была политическая неблагонадежность.

Преподавали въ школѣ по преимуществу дамы, которыя вообще отзывчивѣе мужчинъ для культурной работы. Кромѣ того дамы легче получали утвержденіе, ибо подлежащее вѣдомство считало ихъ безобиднѣе мужчинъ.

Въ общемъ настроеніе и порядки Кузнецкой школы совсѣмъ не подходили къ обычному правовому ранжиру русскихъ учебныхъ заведеній. Это было какъ бы государство въ государствѣ, почти независимая республика. Здѣсь царствовала свобода рѣчи и даже свобода печати, гораздо раньше новыхъ русскихъ вольностей. Ученики ввели референдумъ и клали въ особо назначенный ящикъ листки съ выраженіемъ своихъ мнѣній, часто заключавшіе довольно горькія пилюли по адресу неудачнаго автора.

Миша Васюковъ опоздалъ и стоялъ у самой двери въ хвостѣ рублики, который тянулся чрезъ всю переднюю и почти достигалъ выхода въ сѣни. Здѣсь было плохо слышно и кромѣ того публика вела себя неспокойно и все переходила съ мѣста на мѣсто. Миша впрочемъ не жалѣлъ о пропускаемой лекціи. Онъ недавно прочиталъ новую книгу о Новой Зеландіи и имѣлъ отчетливое представленіе объ этомъ молодомъ рабочемъ царствѣ.

И теперь, когда нѣкоторые фразы долетали до него, ему казалось, что онѣ заимствованы изъ того же источника.

Вообще Миша ходилъ въ школу не для лекцій, а какъ ходятъ въ клубъ, для того чтобы встрѣчаться съ товарищами и воспринимать настроеніе, которое создается общеніемъ столькихъ молодыхъ и единомыслящихъ людей. И теперь, стоя въ дверяхъ, онъ поднимался на цыпочки и вытягивалъ шею для того, чтобы лучше разглядѣть лица слушателей.

Въ переднихъ рядахъ слушали наиболѣе жадно. Здѣсь были подростки, которые забирались въ залу первые и занимали лучшія мѣста, чтобы не пропустить ни слова. Особенно выдавалось лицо Алеши, младшаго брата Миши, который пріѣхалъ недавно изъ деревни и только начиналъ примѣняться къ петербургской жизни. Ротъ у Алеши былъ раскрытъ. Глаза смотрѣли на лекторшу не мигая, съ удивленіемъ и даже съ нѣкоторымъ недовѣріемъ. Описаніе новозеландскихъ порядковъ казалось ему вродѣ сказки о Францылѣ Венеціанѣ и прекрасной царевнѣ Ренцывенѣ. Особенно поражало его описаніе фермерскихъ домовъ, земледѣльческихъ машинъ, урожаевъ.

— А ты не врешь? — шепталъ онъ тихонько, не отводя отъ лекторши своихъ внимательныхъ глазъ.

Ему ужасно хотѣлось подняться съ мѣста и громко задать «учительшѣ» этотъ прямой, грубый, мужицкій вопросъ. Онъ вспоминалъ недавно покинутую Киселевку, соломенныя крыши, урядника, и ему становилось какъ то неловко отъ соблазнительныхъ описаній чужой жизни.

— Обнаковенно, вретъ учительша, — успокаивалъ онъ самъ себя. — Всѣ они врутъ, — батюшка говоритъ…

Рядомъ съ Алешой сидѣла Палаша Ядренцова. Она слушала съ дѣловымъ видомъ и время отъ времени дѣлала даже отмѣтки карандашемъ на клочкѣ бумаги, лежавшемъ у нея на колѣняхъ. Ядренцова была одѣта съ убогимъ щегольствомъ, въ короткой сѣрой кофточкѣ и большой суконной шляпѣ, отдѣланной рыжими лентами.

Палаша была ткачиха и зарабатывала немного. Подруги на фабрикѣ звали ее Палаша Калошница. Мать Палаши работала на резиновой мануфактурѣ и жила на другомъ концѣ города. Палаша тоже года два была калошницей, потомъ не вытерпѣла и бросила это нездоровое занятіе. Впрочемъ, и на ткацкой фабрикѣ было немногимъ лучше. Палаша связывала концы пряжи и кашляла отъ бумажной пыли. Жила Палаша у дяди на Кузнецкомъ тракту. Изъ своего скуднаго заработка Палаша отдавала нѣсколько рублей матери, у которой жила еще одна совершенно хилая и неспособная къ работѣ дочь.