Завтра вновь и вновь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Биография в профиле короткая, без упоминания Питтсбурга. Я просматриваю фотографии – сплошные изображения одного и того же разрушенного дома, все в группах по шесть. Есть и другая серия рисунков, с педантично выписанными деталями, как и на изображениях дома, но здесь портреты блондинки, похожей на Хельгу Уайета, только девушка расколота на фрагменты, как у Пикассо или Брака, в тех же приглушенных тонах, что и дом, но светлее. Девушка с волосами соломенного цвета и персиковой кожей, розовыми губами и сосками и голубыми глазами. Я просматриваю несколько выпусков, прежде чем понимаю, что это Пейтон. Дом и блондинка. На некоторых выпусках дом и блондинка перекликаются, но в основном это отдельные темы.

Я просматриваю список ее «Событий» в профиле. Зимой и весной намечены групповые выставки, так что она постоянно занята, хотя и пытается оставаться относительно анонимной. Я проверяю даты. Через несколько недель в галерее «Первая пятница» в Миссии открывается выставка под названием «Камень, ножницы, бумага».

Поздно вечером я звоню Гаврилу. Он спрашивает, когда я с этим закончу, и я отвечаю, что не знаю.

– Наверное, уже скоро.

– Я бы с удовольствием посмотрел Сан-Франциско, – говорит он. – Мне всегда хотелось увидеть парк «Редвудс». Проехать на машине через дупло в дереве…

3 мая

Сегодня ночь искусств, по всему району Миссия открываются тридцать три выставки вроде тех мест, куда мы с Терезой ходили во время аналогичных мероприятий в Питтсбурге. «Перекресток искусств», «Проект артауд», Культурный центр Миссии, «Стеклянный купол» – бесплатная загрузка стрима с прогулочным туром, звезды выставки, биографии художников, самые популярные шоу и карнавальное представление «Дня мертвых» в исполнении Латиноамериканской художественной лиги. Я ужинаю омлетом в кафе «Кало» и покупаю картошку фри с уксусом и кетчупом у уличного продавца на Долорес-стрит.

На улицах играют мексиканские музыканты и танцуют сальсу, среди толпы шныряют администраторы галерей, раздавая буклеты с приглашением на вечеринки. Все мостовые и тротуары уже покрыты ковром таких пригласительных и открыток, на большинстве – допы в виде разукрашенных черепов из «Для мертвых», иллюзия из алых глазниц и вспыхивающих улыбок всплывает рядом и тут же исчезает, стоит мне пройти сквозь нее.

Я теряюсь в попытке определиться, куда идти, на душе скребут сомнения – может, мне и не стоит встречаться с Альбион, оставить ее в покое, бросить все и сбежать, но я знаю, что Тимоти и Уэйверли не дадут мне просто скрыться, знаю, что тогда Ханна Масси тоже навсегда исчезнет. Началось шествие трансвеститов под песню Тины Тернер, и «королева» одета как Мичем, в звездно-полосатое бальное платье, на голове у нее маска свиньи.

Из «Стеклянного купола» доносится винтажная электронная музыка Дедмауса, и танцы безумной волной выплескиваются на улицу. Я протискиваюсь сквозь толпу, борясь с клаустрофобией, я будто в пещере, плотно набитой телами. «Стеклянный купол» похож на длинный коридор без дверей и напоминает питтсбургские галереи, обновленные здания, где трубы и спутанная проводка выставлены напоказ. Питтсбург был окружен опустевшими городками сталеваров, почти призрачными, весьма подходящие места с дешевой арендной платой для художников и некоммерческих организаций, целые кварталы вымерли бы и опустели, если бы их не населили художники.

Я беру банку с пивом из протекающего детского бассейна, наполненного льдом. Держусь чуть в стороне от толпы и пробираюсь к «выпуску» Альбион. Этот не скреплен, шесть картин приколоты булавками в ряд. На них портрет блондинки, Пейтон, и, несмотря на удушающую толпу и неизбежные тычки в переполненном зале, несмотря на музыку и шум разговоров, я ничего не слышу и не замечаю, глядя на эти работы. Это не отдельные части тела девушки, а цельный портрет, разделенный на шесть частей, я словно смотрю на отражение обнаженной натурщицы в шести разбитых зеркалах, читаю ее тело в шести главах.

Только на двух рисунках показано ее лицо, голова запрокинута назад как в припадке, выражение лица, словно у скульптуры «Экстаз святой Терезы» Бернини, и я понимаю, несмотря на искаженные кубизмом формы, что и поза повторяет «Экстаз святой Терезы», только без проказливого ангела, без прикосновения Бога. Администратор прикалывает у каждого рисунка оранжевые стикеры, обозначающие, что рисунки проданы. Двое других художников представляют свои работы. Один – газетные вырезки на стене, другой – несколько фраз, написанных на белой бумаге черным шрифтом «Таймс нью роман»: «Диспозитив, или Паноптикум».

Она здесь.

Я пропускаю момент ее появления, но замечаю, как меняется настроение в зале и все вокруг, какими бы модными и образованными ни пытались казаться, становятся тусклыми и пустыми, малозначительными. Я вижу ее за головами других, ее волосы выкрашены в цвет воронова крыла. Ее окружают друзья, она обнимает знакомых, как невеста – подружек на свадьбе. Она в белом платье, стянутом на талии черной лентой, но ее плечи, элегантная шея и руки чуть ли не бледнее белого кружева. На юбке два больших кармана, в каждом по букетику маргариток. Я съеживаюсь у стены – теперь, когда она здесь, все мои проблемы и желания кажутся такими неважными.

Первым делом Альбион разыскивает двух других художников, выставляющихся вместе с ней, они выглядят как школьники, впервые встретившиеся с женщиной. Она вручает каждому по букету и поздравляет их. Альбион выше всех присутствующих и с лебединой грацией наклоняется при разговоре. Она то и дело смеется.

Большую часть вечера вокруг нее толпятся поклонники. Альбион перемещается от одной группки к другой, принимает поздравления. Ее просят объяснить, кто на портрете, но вместо этого она говорит о технике и стиле, избегая упоминания о девушке. Люди называют ее Дарвин, а некоторые, вероятно, близкие друзья, просто Дар. Через несколько часов толпа редеет, но Альбион не уходит. И наконец она остается в одиночестве, делает паузу между разговорами и встает в очередь к столам с напитками.

Я жду в очереди позади нее. Ее собранные наверху волосы спадают шелковой волной. Альбион стоит так близко, что я могу до нее дотронуться, ощутить, что она здесь, в реальном мире, больше не иллюзия. Ее шея переходит в плечо идеальной линией, как у мраморной статуи. Неужели она реальна? Или у меня галлюцинации? По ее плечам рассыпались веснушки. Завитки волос на шее каштаново-рыжие. Я не знаю, что сказать, и потому говорю:

– Ворон и медведь.

Она отпрыгивает от меня, словно я ее напугал.

– Простите, – говорю я, словно могу взять свои слова обратно и найти другой подход – но уже слишком поздно. Я чувствую, что краснею и потею. Мне так много хочется ей сказать, но я могу лишь произнести: – Простите.

Она приходит в себя, как человек, пытающийся выглядеть достойно после публичного унижения.

– Это было очень давно, – говорит она, и в акценте слышатся нотки Западной Вирджинии или сельской Пенсильвании.

– Альбион? – спрашиваю я.

– Это ты его убил? – спрашивает она, теряя самообладание.

Она всхлипывает и захлебывается в гортанном смехе, больше похожем на лай, этот жуткий звук не может заглушить даже безумный грохот музыки. Кто-то из ее знакомых спрашивает, как она себя чувствует. Она стискивает челюсти и дрожит, кожа еще больше бледнеет, полностью теряет цвет, не считая алых пятен на щеках и шее. Она вытирает глаза салфеткой.

– Все нормально, – отвечает она.

– Нет, не я, – говорю я.

– Тогда чего ты от меня хочешь? Я не сделала тебе ничего плохого.

– Мою жену. Я хочу вернуть свою жену.

Эти слова усмиряют ее истерику. Она смотрит на меня налитыми кровью глазами и тяжело дышит, пытаясь разгадать, кто я такой и что мне надо, почему я здесь и почему ее обнаружили.