Струве: правый либерал, 1905-1944. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие

Впервые я заинтересовался Струве в 1958 году, когда, сидя тихим августовским днем на берегу Серебряного озера в Нью-Гэмпшире, читал воспоминания С.Л. Франка об этом человеке. Излагаемые Франком воззрения Струве на русскую историю и на события, в которых ему довелось участвовать, сразу же вызвали во мне отклик: дело выглядело так, будто бы Струве сформулировал идеи, имевшиеся и у меня, но в туманном, нечетком виде; скорее догадки, нежели ясные образы. Он как бы выступал от моего имени, опираясь при этом на авторитет своих познаний и своего опыта, которыми я не располагал. Поскольку в то время я размышлял о тематике новой книги для предполагаемой серии, посвященной русскому консерватизму (эта работа должна была стать своеобразным продолжением только что завершенного мной исследования о Карамзине), я решил подготовить полноценную интеллектуальную биографию Струве. Я не сомневался, что в его лице встретил одного из тех авторов, кто в течение многих лет будет оказывать мощное влияние на мое мышление. Судя по письмам того времени, мне казалось, что такую книгу удастся завершить за три или четыре года.

Как ни печально, то был самообман: над биографией Струве пришлось работать (правда, с перерывами)двадцать долгих лет. Подобная отсрочка объяснялась несколькими причинами.

Прежде всего, приступая к своему начинанию, я не имел ни малейшего понятия о том, сколь обширно литературное наследие Струве. Его творческая деятельность продолжалась более полувека, и за все это время едва ли выдался день, когда он не сидел за столом и не написал хотя бы нескольких сотен слов для последующей публикации. Ни один библиографический указатель не мог помочь в моих изысканиях. В конце концов, у меня не осталось выбора: для того чтобы составить список трудов Струве, я был вынужден перелистать сотни журналов и тысячи газет, разбросанных по библиотекам Америки, Европы и России. В 1970 году я небольшим тиражом опубликовал собрание сочинений Струве в пятнадцати томах (Р.В. Struve. Collected Works in Fifteen Volumes. — Ann Arbor, Michigan), в котором воспроизведены почти все его работы, опубликованные в течение жизни в книгах и периодических изданиях — всего 663 названия. Кроме того, для личных надобностей я собрал сотни газетных статей и неопубликованных произведений, включая его переписку. Сбор этого обширного и разбросанного материала занял чрезвычайно много времени.

Во-вторых, и это более важно, как только я начал углубляться в тему, подступая к раннему периоду жизни Струве, то есть к годам, когда он возглавлял российскую социал-демократию, сразу же обнаружилось, к моему огорчению, серьезнейшее несоответствие между тем, что было почерпнуто мной во вторичной литературе, и данными первоисточников. При внимательном рассмотрении такие типичные для современной русской историографии понятия, как «народничество» и «легальный марксизм» предстали всего лишь политическими этикетками, непригодными для научной работы. Далее, я обнаружил, что многие события юности Струве, особенно имевшие отношение к Ленину, были значительно и в некоторых случаях намеренно искажены историками. Уточнение понятий и восстановление исторической истины потребовали времени и сил; они отвлекли меня от разработки самой биографии. Мой труд отнюдь не стал более легким, когда я перешел к постмарксистскому периоду жизни Струве. Поскольку мой герой был по профессии экономистом и большую часть своей академической карьеры посвятил изучению и преподаванию теории и истории экономики, я не мог избежать погружения в данный предмет. Но, не имея экономической подготовки, приходилось ее приобретать, хотя бы в тех масштабах, которые позволяли обсуждать экономическое наследие Струве. На это также ушло время: достаточно сказать, что главой 3 настоящего тома я занимался целый год. Позже, описывая годы Струве в изгнании, я вообще столкнулся с невозделанной нивой, что вынудило меня основательно заняться историей русской эмиграции, в жизни которой Струве принимал столь деятельное участие.

Время от времени возникали и иные отвлекающие факторы, включая обязательства автора по другим книгам. Когда в 1968 году я вернулся к работе над биографией Струве, было очевидно, что впереди еще годы и годы труда. Таким образом, в 1970 году, к столетию со дня его рождения, я решил отдельно опубликовать первую половину своей книги. Она вышла под заголовком «Струве: левый либерал, 1870–1905».

Я рассказываю обо всем этом вовсе не для того, чтобы оправдать собственную медлительность в подготовке биографии (в конце концов, сказанное никого, кроме меня, не касается); мне просто хочется пояснить личное отношение к герою моих изысканий. У авторов, которым случается работать над книгой гораздо дольше, чем планировалось изначально, иногда формируется острая неприязнь к объекту исследования, и если в центре внимания историческая личность, к ней может выработаться нечто вроде скрытой антипатии. Не стану отрицать, что порой, особенно когда я возвращался к работе после длительного перерыва, приходилось испытывать раздражение и даже отчаянное желание поскорее покончить с этим делом. И все же всякий раз, когда такое случалось, мне хватало даже беглого погружения в материал, чтобы возродить былой энтузиазм и вновь ощутить восхищение. То, что Струве удалось столь долго удерживать мое внимание, само по себе красноречиво свидетельствует об интеллектуальном и духовном величии этой личности. Добавлю, что в ретроспективе ничуть не сожалею о столь многих годах своей жизни, посвященных этому человеку, деятельность которого на родине до сих пор ограничивают незначительным и постыдным эпизодом ранней карьеры Ленина и о котором анонимный автор Times Literary Supplement высказался так: «Ничего из сделанного или сказанного им не стало запоминающимся».

Струве в необычайной степени обладал той добродетелью, которую греки называли arete и под которой подразумевали максимальную самореализацию подлинного «я». С их точки зрения arete была качеством, присущим исключительно тем людям, кто достиг физической и моральной свободы. Верность собственному «я» означала готовность противостоять реальности ради самой истины. Фактопоклонство (выражение Струве) абсолютно несовместимо с данной добродетелью. Состояние arete всегда давалось с трудом, но во времена Струве, когда чудовищный рост политических притязаний на свободу индивида угрожал интеллектуально и морально независимым людям остракизмом, тюрьмой, изгнанием и смертью, его обретение казалось почти невозможным. Это глубочайшее понимание логики событий, сочетающееся, в случае необходимости, с отказом подчиняться этой логике, это стремление мыслящего существа оставаться самим собой несмотря ни на что всегда впечатляло меня, причем гораздо больше, нежели интеллект или храбрость, взятые по отдельности. Мне всегда представлялось чудом, что человек, семьдесят пять лет жизни которого выпали на один из самых бурных периодов человеческой истории, ни разу не поддался соблазну самоотрицания ради обеспечения безопасности, комфорта и даже самой жизни и ни разу, насколько известно, не совершил ни одного подлого поступка. Подобная мораль, несомненно, позволяет человеку быть самим собой. Она опровергает общепринятые представления о человеческой природе и поражает нас не менее, чем появление новой гигантской кометы или открытие форм жизни, давно считавшихся потерянными навсегда.

Ричард Пайпс Кембридж, штат Массачусетс

Слова благодарности

Я чувствую признательность к тем многочисленным друзьям и коллегам, которые, зная о моем интересе к личности Струве, предоставляли мне информацию о нем, иными способами едва ли для меня доступную. Я также благодарен современникам Струве, в большинстве своем уже ушедшим из жизни, которые любезно делились со мной своими воспоминаниями об этом человеке. Но более всего я чувствую себя обязанным по отношению к старшему сыну Струве, профессору Глебу Струве. С самого начала работы над биографией его отца он помогал мне советами, снабжал меня материалами из своего богатейшего архива и всегда с готовностью поправлял, комментировал и критиковал мой труд. Его помощь была поистине неоценима, о чем я с благодарностью заявляю.

Часть I. ВЕЛИКАЯ РОССИЯ

Глава 1. Парламентская политика. 1905-1907

В русском политическом календаре зима сменяет весну чуть ли не мгновенно. Революция 1905 года не стала исключением из этого правила. Менее чем через два года после победы, которую, по мнению русского «общества», удалось одержать над бюрократическим истеблишментом, надежды на появление нового политического порядка опять рухнули. Летом 1907 года монархия, второй раз за год распустив парламент, бесстыдно нарушила собственную конституцию и ввела в действие пересмотренную, гораздо более жесткую версию избирательного закона. По всей империи не прекращались карательные акции, включая массовые казни реальных и предполагаемых террористов по приговорам военно-полевых судов. Чиновничество, снова оказавшееся «на коне», вело себя так, как будто бы ни октябрьского Манифеста, ни Основных законов вообще не было. К тому моменту в кругах русской интеллигенции утвердилось единодушное мнение, что революция не удалась: как не раз прежде, царизм смог перехитрить своих противников. Новая ситуация была даже хуже той, которая предшествовала 1905 году: страсти, выплеснувшиеся наружу в годы революционного насилия, продолжали бурлить, для взрыва было достаточно малейшей провокации, а монархия при этом уже не внушала народу того благоговения, которое в прошлом позволяло нейтрализовать недовольство масс.

Вопрос о том, почему события приняли именно такой оборот, активно обсуждался русскими интеллектуалами. Эти споры продолжались несколько десятилетий, заканчиваясь лишь со смертью их участников. Одна школа, ведущим представителем которой стал Павел Милюков, главный стратег Конституционно-демократической партии в те роковые годы, настаивала на том, что своим поражением революция была обязана двуличности монархии. Вынужденно обнародовав октябрьский Манифест, царизм вовсе не собирался выполнять его обещания и постоянно саботировал конституцию. Основной оппонент Милюкова, Василий Маклаков, представлявший правое, консервативное крыло той же партии, считал монархию более последовательной, а основную вину за происшедшее возлагал на Милюкова и его сторонников. Маклаков обвинял либералов в том, что они, не желая идти навстречу короне и проповедуя по сути революционную стратегию, не оставили властям иной альтернативы, кроме репрессий.

Струве в этом противостоянии занимал вполне четкую позицию. Несмотря на некоторые оговорки, он сотрудничал с Конституционно-демократической партией, на первых порах поддерживая стратегию Милюкова. Позже, после роспуска II Государственной Думы, Струве отвернулся от преобладавшей в рядах кадетов фракции и занял позицию, близкую скорее к маклаковской. Вместе с тем он отнюдь не собирался ограничиваться критикой стратегии и тактики кадетской партии; корень проблемы, по его убеждению, следовало искать глубже, в самой политической культуре России. В конечном счете, полагал Струве, провал конституционного эксперимента был обусловлен отсутствием у русских, причем как у народных масс, так и у образованных классов, тех культурных качеств, без которых конституционная государственность попросту невозможна.

Если мы попытаемся взглянуть на 1905–1907 годы изнутри, на минуту «вычеркнув» из памяти всякое знание о последующих событиях, то понять происходящее будет гораздо легче, а вот вынести свою оценку, напротив, значительно сложнее. Рассматриваемый период русской истории по-настоящему трагичен. Речь идет о трагедии потому, что главные действующие лица, учитывая их воспитание, жизненные установки и цели, не имели иного выбора, кроме как действовать в том духе, в каком они действовали; но поступая так, они обрекали себя на стремительное скольжение прямиком в катастрофу. У нас, вероятно, есть все основания для следующего утверждения: если бы в 1930 годы лидеры имперской бюрократии и их оппоненты каким-то чудесным образом смогли бы вернуться в Россию из парижского или белградского изгнания, они повели бы себя точно так же, как до революции, и тем самым вновь разыграли бы ту же самую трагедию в мельчайших ее деталях.

Впечатляющие успехи, которых Союз освобождения — большая коалиция оппозиционных партий — добился в 1903–1905 годах, были обязаны своим происхождением созданному этой организацией альянсу либералов, умеренных консерваторов и левых интеллигентов, а также появившейся благодаря такому союзу возможности сплотить против автократии городские и сельские «массы». Подобная коалиция не имела аналогов ни в прошлой, ни в будущей истории России — страны, где оппозиционные силы неизменно дробились на бесчисленные враждующие фракции, а либерально-консервативные элементы никогда не сближались с радикалами настолько, чтобы координировать с ними свою политику. Действуя обособленно, либералы и либерал-консерваторы, преобладавшие в Союзе освобождения, едва ли добились бы многого. Разумеется, интеллектуалы и богатые землевладельцы из руководства союза могли досаждать режиму своими острыми публикациями и банкетными кампаниями, но поставить власть на колени им было не под силу.

Для реализации этой задачи им требовались «массы», способные посеять семена бунта по всей территории империи, а доступ к этим «массам» обеспечивала «демократическая интеллигенция». Последняя представляла собой рыхлое скопище социалистов-революционеров, социал-демократов и всевозможных беспартийных «прогрессистов» (к таковым относились, к примеру, служащие земств, мелкие чиновники, образованные рабочие и т. д.), которые, проповедуя социалистические идеалы, не были готовы присоединиться к эсерам или эсдекам. Таким образом, ради собственной эффективности союз должен был заручиться поддержкой организованных и неорганизованных «левых». Русские либералы, и Струве в том числе, единодушно признавали, что именно активная поддержка «демократической интеллигенции» в 1904–1905 годах склонила чашу весов в их пользу[1].

Принимая во внимание подобный опыт, едва ли стоит удивляться тому, что даже после состоявшегося в октябре 1905 года преобразования Союза освобождения в Конституционно-демократическую партию либералы по-прежнему исключительно ценили поддержание тесных отношений с левыми. Но в пользу левацкого уклона свидетельствовал не только предшествующий путь: такой курс имел стратегическое оправдание. После октября 1905 года перед русскими либералами открывались две альтернативы, ни одна из которых не казалась бы привлекательной, порви они со своими радикальными союзниками. Первая возможность предполагала, что правительство, преуспев в деле умиротворения страны, незамедлительно откажется от вынужденных политических уступок, сделанных либералам перед лицом массовых беспорядков. В этом случае либералы, оторванные от «демократической интеллигенции» и неспособные запугивать правительство угрозой революции, были бы изолированы и в конечном счете сломлены. Согласно второй из открывающихся возможностей, властям не удастся восстановить порядок, и в результате Россию захлестнет анархия. В условиях этой «перманентной революции» крайне радикальные группы упрочили бы свои позиции среди «народных масс» и, увлекая их в бреши, проделанные в бастионах самодержавия Союзом освобождения, сокрушили бы фундаментальные основы либерального устройства: законность, свободу и собственность. Подобное развитие событий также требовало поддержания отношений с левыми — хотя бы для того, чтобы сохранить за собой доступ к тем довольно широким слоям «демократической интеллигенции», которые не увлекались идеями классовой борьбы и «пролетарской» диктатуры.

Все перечисленные резоны говорили в защиту политики, ориентированной влево; или, как позже выразился Милюков, в пользу стратегии, сочетавшей «либеральную тактику с революционной угрозой»[2]. Конечно, можно было бы возразить, что реальный вызов либеральным ценностям исходил не справа, но именно слева, и что после 17 октября более разумной стратегией представлялся разрыв с левыми и совместная с правительством борьба с анархией, откуда бы та ни исходила. Подавляющее большинство либералов, однако, было убеждено, что имперский режим по-прежнему силен и устойчив, даже после 1905 года, и что необходимо и впредь безнаказанно расшатывать его. Размышляя в эмиграции над событиями тех лет, Струве приходил к выводу, что левые предпочтения либералов (которые он и сам разделял какое-то время) психологически проистекали из гипертрофированной убежденности во внутренней мощи и непоколебимости царского правительства[3].

Избранная либералами стратегия неминуемо вела к столкновению с правящим режимом и фактически гарантировала крушение конституционного порядка. Единственный довод, который можно привести в ее оправдание, состоит в следующем: она исходила из «дозированного» риска, казавшегося руководству партии все более приемлемым по мере того, как победы 1903–1905 годов укрепляли в кадетах непоколебимую уверенность в собственном умении держать под контролем любую, в том числе и революционную, ситуацию. Кадетские лидеры были убеждены, что, оказывая неослабное давление на бюрократию и опираясь при этом на поддержку радикалов, можно будет теснить режим до тех пор, пока в стране не восторжествует подлинная парламентская демократия. Милюков, увлекавший конституционных демократов на этот воинственный путь, несомненно, ощущал поддержку подавляющего большинства рядовых членов партии. Внутренне он оставался осторожным и уравновешенным человеком, который по большей части следовал за своими избирателями, нежели вел их за собой. Лишь немногие покидали партию из-за того, что она слишком далеко ушла влево; таковых значительно превосходили перебежчики в противоположный лагерь, полагавшие, что кадеты недостаточно полевели. Большая часть правых откололась во время создания партии, когда консервативные элементы Союза освобождения образовали Союз 17 октября. Несмотря на некоторые оговорки по стратегическим вопросам, Струве (подобно Маклакову) присоединился к кадетам и сотрудничал с последними только потому, что просто не видел иной альтернативы: ни октябристы, ни прочие правые партии не казались ему жизнеспособными вариантами.

Конституционно-демократическая партия (или, как ее назовут позже, Партия народной свободы) была основана на учредительном съезде, состоявшемся в Москве 12–18 октября 1905 года. Мероприятие оказалось не слишком многолюдным, поскольку всероссийская стачка, парализовавшая железные дороги, не позволила приехать в столицу многим делегатам с мест. В своем вступительном слове Милюков охарактеризовал политику новой партии довольно радикальным образом: группировки, находившиеся правее кадетов, он зачислил в разряд «противников», а тех, кто занимал более левые позиции, именовал «не противниками, а союзниками». Далее он с нескрываемой гордостью говорил о том, что Конституционно-демократическая партия «стоит на том же левом крыле русского политического движения», что и прочие социалистические партии, а программу кадетов называл «наиболее левой» среди программ либеральных партий Европы. По Милюкову, принципиальное отличие кадетов от социалистов было обусловлено тем, что последние настаивали на демократической республике (а не конституционной монархии), а также на обобществлении средств производства[4]. Съезд постановил, что работа партии в будущем парламенте (в так называемой «булыгинской думе», задуманной в качестве не законодательного, а совещательного органа) должна быть посвящена борьбе за созыв Учредительного Собрания, избираемого на основе так называемой «четыреххвостки» — всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. (Это требование являлось одним из центральных пунктов платформы Союза освобождения.) В программе, принятой съездом, кадеты выдвигали и другие далеко идущие требования, включая распространение гражданских свобод на всех граждан и учреждение парламента, облеченного законодательной властью.

17 октября, в предпоследний день работы съезда, правительство обнародовало известный Манифест, в котором признавалась большая часть требований Союза освобождения, в том числе гарантии гражданских прав и необходимость созыва законодательного представительного органа. Реакция кадетского съезда на эти беспрецедентные уступки оказалась на редкость прохладной: по-видимому, партия не хотела проявлять излишнюю радость, чтобы не лишать себя права настаивать на еще больших уступках. Милюков, изучивший текст Манифеста, опубликованный в свежих газетах, заявил, что документ «ничего не меняет»: «война продолжается»[5]. Съезд принял жесткое постановление, в котором выражалось сомнение в искренности правительства, а императорский Манифест по целому ряду оснований объявлялся «не оправдавшим ожиданий». Особое ударение было сделано на то, что обещанная царем Дума «не может быть признана правильным народным представительством». Партия оставляла за собой право продолжать борьбу за созыв Учредительного Собрания[6].

I съезд предопределил политическую линию кадетов на два года вперед — на то самое время, когда решалась судьба русского конституционализма. И хотя впоследствии партия отказалась от наиболее экстремистских требований (включая созыв Учредительного Собрания), она продолжала настаивать на том, что предназначением парламентской деятельности является не дележ полномочий с царской короной, но лишение последней всяческой власти.

Нам гораздо легче проследить за поступками Струве в те штормовые годы, нежели восстановить тогдашний ход его мыслей. Двадцать месяцев, которые пролегли между его возвращением в Россию и роспуском II Государственной Думы (октябрь 1905 — июнь 1907), стали единственным отрезком его жизни, когда он добровольно подверг себя ограничениям партийной дисциплины и подчинялся мнению большинства, даже не будучи с ним согласен. Он поступал таким образом потому, что был уверен: Конституционно-демократическая партия, несмотря на все ее промахи, воплощала собой единственную надежду на установление в России эффективного демократического правления и, следовательно, предотвращение всеобщего политического коллапса. Исходя из этой предпосылки, поддержание партийной дисциплины, столь противной его темпераменту, оказывалось весьма существенным:

«Как бы ни было трудно каждому из нас подчиняться приемам и методам партии в тот или другой момент, как бы подчас каждый из нас ни расходился с теми или другими элементами партии, тем не менее каждый из нас должен чувствовать в настоящее время абсолютную нравственно-политическую обязательность крепко держаться за партию. Ибо при тех исключительно трудных обстоятельствах, в которые поставлена теперь Россия, только сплоченное действие демократических общественных элементов может вывести нашу страну на путь действительного обновления и здорового развития. Как бы каждый из нас ни желал сохранить свою индивидуальную независимость, он должен помнить, что принадлежность к партии и действие в сомкнутом ряду является в настоящее время прямо-таки этической обязанностью в отношении к высшим интересам страны»[7].

Струве действовал в полном соответствии с тем, что проповедовал. Повинуясь моральному долгу, он безжалостно подавлял в себе многочисленные сомнения, касавшиеся стратегии и тактики партии. Он неистово нападал на всякого (прежде всего — на будущих октябристов), кто покидал партию из-за недовольства (внутренне самим Струве разделяемого) ее левой ориентацией. Русской интеллигенции, неизменно ставившей верность программным догмам превыше соображений прагматической политики, такое нарочитое смирение вовсе не было свойственно, но для кадетов оно не являлось редкостью. Маклаков, к примеру, позже признавал, что когда партия допускала грубые, по его мнению, просчеты, он также вынужден был хранить молчание[8].

[1] Даже столь суровый критик партии, как В. А. Маклаков, в 1956 году в письме Борису Элькину соглашался с тем, что до 17 октября 1905 года «борьба против автократии по сути своей была незаконной и не могла вестись иначе, как с помощью революционных элементов». Этой цитатой из архива Элькина я обязан Константину Бранковану

[2] П.Н. Милюков. Воспоминания (1859–1917). - T. I. — Нью-Йорк, 1956. — С. 316.

[3] См.: 29/7-20. (См. Библиографию работ П.Б. Струве в конце этого тома. — Прим. ред.) Левые ориентиры Конституционно-демократической партии предопределяли и ее социальный состав. Из приблизительно 70-100 тысяч активных членов, состоявших в ее рядах в 1907 году, 43,7 процента можно отнести к «интеллигенции». См.: ЕД. Чер- менский. Буржуазия и царизм в революции 1905–1907 гг. — М.-Л., 1939. — С. 305–306.

[4] Конституционно-демократическая партия: Съезд 12–18 октября 1905 г. (6. м., б. г.). — С. 6–8. Ранее в том же году социалисты-революционеры предлагали Милюкову место в Центральном комитете своей партии. См.: П.Н. Милюков. Воспоминания. — T. I. — С. 264.

[5] В. А. Маклаков. Из воспоминаний. — Нью-Йорк, 1954. — С. 346. Данный факт подтверждается самим Милюковым. См.: П.Н. Милюков. Воспоминания. — T. I. — С. 311–312.

[6] Конституционно-демократическая партия: Съезд 12–18 октября 1905 г. — С. 23–26.

[7] #330/1872

[8] В А. Маклаков. Из воспоминаний. — С. 339