Сначала Краснов пошел в роту Бельского. Дождь дробно стучал по мокрой плащ-палатке, тяжелые сапоги вязли в густой грязи, глаза еле различали в темноте поблескивающую на дне траншеи воду.
Бельский сидел в ротной ячейке управления, в окопе под перекрытием из жердей и соломы. На принесенных откуда-то камнях тлел робкий костерок, и командир роты, обросший и похудевший, нахохлившись, грел над огнем руки. Старшина Добродеев сидел, по-турецки поджав ноги, очень низко наклонившись к костру, и копался в объемистой полевой сумке.
— Опять, комиссар, не сидится? — весело спросил Бельский, увидев в отсветах костра Краснова, появившегося из хода сообщения.
— Поздравить тебя пришел.
Добродеев, заинтересовавшись, поднял голову.
— Получена радиограмма от Гурьянова,— сказал замполит,— Тебя и Волобуева представляют к Герою...
— Брось ты! — отмахнулся Бельский.— К Герою!..
— Серьезно, говорю! — Краснов вынул из полевой сумки листок.— Вот, специально записал.
Бельский как-то странно хмыкнул и часто заморгал, в упор глядя на замполита:
— Какое же это я геройство проявил?
— Начальству все видно, Боря.
— Волобуев — тот заслужил...
Краснов подсел поближе к огню:
— Да ты не один, не волнуйся... Нефедов твой «Отечественную войну» получил за подбитый танк...
— За сегодняшний?
Точно. Тут уж, честно сказать, я руку приложил. Передал по радио в политдонесении Дружинину, а там, видишь прямо в приказ.—Краснов протянул руку Добродееву: И тебя поздравляю, старшина! С орденом Отечественной войны первой степени.
Добродеев резко поднялся, чуть не пробив головой перекрытие над окопом:
— Спасибо, товарищ гвардии капитан. Служу Советскому Союзу!..
Вода стекала по стенам окопа, просачивалась сквозь солому над головой. От дождя некуда было скрыться. «Как же сейчас солдаты? — подумал Краснов.— Под открытым небом... В траншеях, в боевом охранении...»
— Надо было б народу сообщить, старшина,— сказал он.— Всему личному составу благодарность от командования корпуса.
— Это сейчас, товарищ гвардии капитан!
— Ты фамилии запиши.
Посвечивая себе фонариком, Добродеев переписал в блокнот фамилии награжденных солдат и сержантов роты и пошел по взводам. Когда он скрылся в глухой черноте хода сообщения, Бельский, молчаливо глядевший на огонь, поднял голову:
— Устал я. Спать хочется... Да мало ли чего хочется, когда сидишь вот тут, мокнешь и мерзнешь... Эх, скорей бы уж конец всей этой музыке! Надоело, честное слово!
— И мне надоело,— сказал Краснов.— Но теперь уже, по всему, недолго.— Он подбросил в костер обломок кукурузного стебля.— Ладно, отдыхай! Пойду в третью.
...На командный пункт батальона замполит вернулся часа через полтора. В блиндаже горела лампа из стреляной гильзы, было шумно, накурено, и Краснов не сразу понял, в чем дело. Только разглядев на столе консервные банки, окорок, буханку хлеба, фляжки, он догадался, что приехал с того берега Никандров.
Старшина сидел напротив Талащенко и улыбался в огненные усы, как улыбается отец, доставивший какую-нибудь радость своим детям. Заметив вошедшего Краснова, он степенно поднялся, отдал честь.
— Здравствуйте, Никандров,— сказал замполит.— А газеты и письма привезли?
— Товарищ гвардии капитан! — укоризненно посмотрел на него старшина.— Вы ж сначала покушайте! Почти ж двое суток вот так сидите!..
— А его хлебом не корми, только газеты дай,— беззлобно пошутил Талащенко.